Wage Your War

You’re a fine piece of real estate and I’m gonna get me some land. — Shania Twain, I’m Gonna Getcha Good

***

Было бы правдой сказать, что в свои тридцать восемь Уилл Грэм находится в статусе незамужней бездетной омеги по собственному выбору. Но нельзя сказать, что это его предпочтение. Озадачены? Позвольте ему объяснить.

***

Мать Уилла оставила его самого и его отца, когда Уиллу было три года. Уилл почти ничего не помнит о ней, кроме смутного образа темных прямых волос и резких черт лица. Его отец говорил ему на протяжении многих лет, что его цвет волос и кремовая бледность кожи были результатом ее генетического вклада, но все остальное — Уилл уверен — он получил от своего отца. В том числе статус омеги. Да, Билл Грэм был омегой, и принадлежал он к довольно незавидной части населения — омегам, обеспечившим своих альф потомством, а после оставленным воспитывать его в одиночестве, когда альфы решали, что нашли кого–то получше. Но Билл не был типичным представителем этой части. Билл Грэм был в высшей степени практичным, хорошим, трудолюбивым человеком. Может быть, жена и бросила Билла ради какой-то модной дебютантки с восточного побережья, но он был не из тех, кто становится жертвой горечи. Вместо этого Билл обеспечил Уиллу комфортную жизнь. У них никогда не было много денег, но Уилл никогда не испытывал недостатка в любви, мудрости или тихой поддержке родителя. У Билла всегда находилась улыбка для его спокойного сына или простая, аккуратная мудрость, излагаемая твердым, южным акцентом. Когда в нежном тринадцатилетнем возрасте Уилл предстал перед ними как омега, Билл утешительно провел рукой по волосам Уилла и просто сказал: — Я горжусь тобой, сынок. Нет, Уилл никогда не хотел многого. Кроме семьи. Да, конечно, Уилл и его отец были семьей, и по–своему счастливой, но нечто — это туманное, безымянное нечто, которое он видел, когда посещал дома своих немногих друзей и жадно смотрел на их братьев и сестер и их родителей, многочисленных, вместе и счастливых, — Уилл хотел его. И Билл, несмотря на то, что был хорошим человеком, не смог ему этого дать. Поэтому Уилл решил, что ему придется получить это самостоятельно. — Папа, — спросил Уилл после представления, слишком погруженный в гормональный туман, чтобы понять бесчувственность своего вопроса, учитывая состояние отношений его родителей. — Как ты узнаешь свою пару, когда встретишь ее? Некоторые люди в положении Билла могли бы отреагировать с сарказмом или гневом, но Билл был лучшим человеком. Он просто сел на корточки, успокаивающе провел рукой по волосам сына и сказал просто и спокойно: — Ты омега, Уилл, так что ты просто узнаешь, сынок. Это чувство будет внутри тебя, как тиканье часов, тик, тик, тик, в ожидании удара. И тогда ты встретишь кого-то — кого-то замечательного и достойного тебя — и ты это почувствуешь. А затем Билл замолчал, растерявшись на мгновение, прежде чем спокойно закончил, но с таким благоговением, какого Уилл никогда не слышал от своего отца: — И ты посмотришь на него и подумаешь, вот ты где. Я искал тебя целую вечность. И больших слов было не нужно — Уилл никогда не спрашивал снова из страха ткнуть в открытую рану, а Билл никогда не начинал тему добровольно, — но Уиллу было достаточно. Иногда, глубоко погрузившись в свои мысли и мысли других, он чувствовал то, о чем говорил его отец, это тик, тик, тик, и поэтому, когда ему исполнилось восемнадцать, Уилл обнял отца на выпускном вечере в средней школе, присоединился к полиции и отправился на поиски этого удара. И да, Уилл прекрасно осознает тот факт, что существует научный термин для этого явления — импринтинг омеги — прилив серотонина, дофамина и окситоцина, высвобождаемый мозгом омеги, чтобы обозначить, что конкретный альфа является наилучшим генетическим донором для будущих детей и, в меньшей степени, наиболее совместимым партнером. Он также осознает, что не все эти отношения длятся долго — кому, как не ему об этом знать — и что, поскольку это явление встречается исключительно в омегах, без ответа со стороны альфы, оно сдвигает баланс сил в сторону омеги. Единственный дар Матери-Природы компенсировать менструацию, шутил его школьный учитель биологии. Уилл все об этом знает, он просто предпочитает термин отца. Он более поэтичен. Кроме того, импринтинг заставляет его думать об омегах, следующих за альфами, как о смущенных утятах. Но Уилл отвлекается. И вот он вышел в мир, а потом… ничего. При всем том, что его особенность — эта эмпатия, которой так восхищались любопытные психиатрические умы мира, — была полезна для полицейской работы, для проникновения в умы убийц, подозреваемых и жертв, она была абсолютно вредна при поиске партнера. Потому что, ну, люди были такими… громкими. Трудно было изучить лучшие качества человека, когда он сталкивался с постоянным потоком — интересно, оставил ли я утюг включенным, я уверен, что маленькая омежья шлюха будет чувствовать себя потрясающе вокруг моего узла, у нас на ужин рыба или курица, это секущиеся кончики, интересно, нравится ли ему жестко и быстро, сломлю эту маленькую сучку моим членом, — всегда отвлекающим его. Непристойное и обыденное смешались в один клубок; чувства, мысли и эмоции перемешались так, что были почти ошеломляющими для такого чувствительного человека, как Уилл. И вот, найдя много того, в чем он не нуждался, за время службы в полиции, Уилл постепенно начал осознавать, что ему действительно нужно. Ему нужен был кто–то организованный — простая грань между идентификатором и эго, и супер эго — я хочу, и поэтому я беру, мне нравится, и поэтому я забочусь. Кто-то, полный горячей и всепоглощающей страсти, но с железным контролем. Разумный и остроумный альфа, который не дрогнет, когда Уиллу приснятся убийство и смерть — который сможет вцепиться зубами в его шею, зарыться так глубоко, что в голове Уилла не останется места ни для чего другого. Уилл яростно похоронил тот тихий голосок внутри себя, который шептал из глубины, недоступной человеческой цивилизации — его первобытной части — тогда тебе нужен убийца, мой мальчик. А потом? Ну, а потом Уилла подстрелили, его отец умер от сердечного приступа, и Уилл решил, что это самое подходящее время, чтобы сдаться. Итак, Уилл похоронил отца, снова научился дышать без боли, поступил в университет и, возможно, самое главное — начал принимать подавители и пользоваться бета-одеколоном. Уилл всецело поддерживал освободительное движение Омег шестидесятых годов: он был чрезвычайно благодарен за то, что его статус человека с яичниками не означал, что он не мог удержаться на работе, но вместе с тем, выдавать себя за бету было все еще «социально приемлемым» делом. Это больше не было необходимостью, и если бы омегисты второй волны могли что-то сказать об этом то, что это была умирающая тенденция. Но по большей части, если вы не делали политического заявления, не спаривались или не искали партнера, вы сидели на подавителях и, вероятно, носили запах беты. Уилл не очень-то любил светские тонкости, но на этот раз он не возражал. Так жить легче — никаких позерских альфа-феромонов; никаких течек, вызывающих неподходящий гон; никаких скользких струек, стекающих по его бедрам, когда он сжимается, пустой, желающий и отчаянный, — только легкий мягкий запах беты, исходящий из бутылки с изображением корабля, и легкая пресная жизнь, которую он с собой принес. Итак, время шло как обычно, и к тому времени, когда он достиг возраста тридцати восьми лет, он старательно смирился со своим существованием в качестве ничем не примечательного, бездетного омеги, выдающего себя за бету, и довольно опытного в том, чтобы просто игнорировать этот тик, тик, тик. А потом Джек Кроуфорд пришел к нему в класс с фотографиями пропавших девочек, визитами на места преступлений и вызовами в кабинет. Его занимаемой должностью. — Уилл, — твердит Джек ровным голосом охотника, пытающегося загнать настороженное животное в клетку. — Я хочу познакомить тебя с доктором Ганнибалом Лектером. И только потому, что он знает, что его игнорирование вызовет колебания, он заставляет себя посмотреть на человека, которого Джек обрушивает на него по очевидной причине. Он заставляет взгляд оторваться от успокаивающего рисунка на полу и скользнуть вверх к этому доктору. Он скользит по дорогому костюму, оливковой коже длинных пальцев — музыканта или хирурга, Уилл поставил бы на это деньги, — достигает скул, которые выглядят так, будто они вырезаны из стекла, а затем, на секунду поднимает глаза, чтобы встретиться с ответным темным взглядом. И тогда для Уилла просто все останавливается. Удар. О, думает Уилл, но молчит, погружаясь в одно из неудобных офисных кресел Джека, ошеломленный созерцательной тишиной, — вот ты где. Я искал тебя целую вечность. А потом, сразу после этого, блять.

***

Психотерапевт, думает Уилл позже, застрявший между парализующей надеждой, исчерпывающим гневом и причудливым весельем, сбежавший из офиса Джека и от подавляющего чистокровного альфы — у Уилла нет сомнений на этот счет — Ганнибала Лектера, специализирующегося на психоанализе. Черт возьми, конечно.

***

Когда на следующее утро Уилл открывает дверь в нижнем белье и видит Ганнибала Лектера у своей двери с завтраком, он всерьез подумывает закрыть её перед глупо привлекательным лицом этого человека. Помимо того, что Уилл обязан ему своей бессонной ночью, — а еще это слишком раннее утро для подобного дерьма, — Уилл не в настроении для разговоров с человеком, которого его тело восприняло как потенциального отца его детей. Также, это слишком раннее утро для подобного дерьма. Это заслуживает повторения. Уилл не ранняя пташка. У него есть подозрение, кем является Ганнибал. С другой стороны, у него есть далеко не подозрение, что он столкнется с большими препятствиями, если решит продолжить этот курс действий. Но он забегает вперед. Наконец, он впускает мужчину, больше потому, что было бы невежливо оставить его на крыльце, а отец воспитывал в нем лучшее. Он позволяет мужчине раскладывать яичницу по тарелкам — которая, естественно, пахнет лучше, чем любая еда имеет право, — и вступает в напряженный разговор об убийстве, Джеке и чайных чашках. Но Уилл, несмотря на то, что он хорош во многих вещах, не хорош в этом — в разговорах, которые имеют значение, и разговорах, которые его не имеют. Это слишком далеко от сферы нормального, даже если он единственный, кто знает об этом, поэтому он пытается вернуть их в область границ и профессионализма. — Или мы могли бы общаться, как взрослые люди. Не дай Бог еще станем друзьями, — мягко мурлычет Лектер, и это не совсем насмешка — скорее приглашение, вызов только для Уилла, если, конечно, он достаточно храбр или глуп, чтобы принять его. И Уилл, который так и не научился сопротивляться приманке, даже зная, что это ловушка, отводит взгляд от скульптурного подбородка Лектера и поднимает к его глазам. И смотрит. Тьма. Никаких блуждающих мыслей, никаких праздных размышлений. Чистое озеро, гладкое и спокойное, но Уилл может видеть монстров, плавающих под поверхностью. Контролируемое и точное, каждое движение идеально подобрано, словно костюм человека, но Уилл, Уилл может видеть трещины, которые шепчут и извергают темные обещания и дикие, глубокие чувства. Он яростно, гротескно красив. — Я не нахожу Вас настолько интересным, — лжет Уилл, просто чтобы посмотреть, что произойдет, и если бы Уилл не был на таких эффективных подавителях, темная вспышка в глазах Лектера скользнула бы по его бедрам. — Найдете, — говорит Лектер, аккуратно откусывая от своего блюда, и это не что иное, как обещание. Что же Вы за чудовище, доктор Лектер, удивляется Уилл, отправляя в рот пышные яйца и вкусное мясо. Его должно беспокоить, что он хочет это выяснить. Его не беспокоит.

***

Глядя на труп Кэсси Бойл, Уилл знает, что он не сможет точно описать, что именно заставило тело выглядеть немного сложнее. Потому что это не работа монстра, которого они ищут — их кошмар Вонка и его золотой билет. Уилл знает это без сомнения. Поиски не помогут делу — не помогут им найти Сорокопута. И все же Уилл ничего не может с собой поделать. Он так и не научился сопротивляться приманке, даже зная, что это ловушка. Маятник качается и… Тень человека, без лица и все же, кто-то более ясный, чем должен быть. Человек, окутанный мраком. Никаких блуждающих мыслей, никаких праздных размышлений. Чистое озеро, гладкое и спокойное, но Уилл может видеть монстров, плавающих под поверхностью. Контролируемое и точное, каждое движение идеально подобрано, словно костюм человека, но Уилл, Уилл может видеть трещины, которые шепчут и извергают темные обещания и дикие, глубокие чувства. Он яростно, гротескно красив. Что Вы за монстр, доктор Лектер? Уилл размышлял только сегодня утром. Ну что ж, думает Уилл, глядя на ужасное, прекрасное искусство, которое когда-то было девушкой, которая ходила, говорила, имела друзей, имела жизнь, которая отвечает на этот вопрос. — Это подражатель, — говорит Уилл Джеку, и больше ничего, и задается вопросом, каким монстром это делает его. Уилл смирился с еще одной бессонной ночью.

***

А еще есть Хоббс, Хоббс и девушка, золотой билет и кровь, слишком теплая, когда она брызжет на его лицо, и порыв, несравненный порыв, когда он нажимает на курок снова и снова, снова и снова, пока жизнь ускользает из глаз Хоббса в результате замысла Уилла. И все же, несмотря ни на что, это ожог пальцев Лектера, когда они касались его; кровь, скользящая между ними, когда он обернул их вокруг шеи девочки, и взгляд, которым он одарил Уилла, дрожащего и забрызганного кровью. Это, а также тот факт, что, когда он смотрит на Лектера, убившего — зверски, жестоко и без угрызений совести — по крайней мере одного человека и, вероятно, многих других, он все еще чувствует этот удар. В тот вечер Уилл возвращается домой один, зная, что ему нужно многое обдумать.

***

Первое, что делает Уилл Грэм, когда возвращается домой, это наливает себе социально неприемлемый стакан скотча. Второе, что он делает, это оставляет стакан нетронутым. Для этого ему понадобится ясная голова. Ганнибал Лектер — Чесапикский Потрошитель. Ганнибал Лектер также, согласно его генетическому составу, его самая совместимая пара. Вдохни, напоминает себе Уилл, и выдохни. Хорошо и медленно, ты можешь сделать это. Ладно. Он знает, что это поспешный шаг — заявлять, что Ганнибал Потрошитель, но Уилл жил в голове Потрошителя в течение двух лет во время аспирантуры, и поэтому у него есть все полномочия сделать этот шаг. Кэсси Бойл — это не «убийство Потрошителя». Потрошитель не будет претендовать на него, и это не часть цикла трех тел. И все же Уилл знает так же точно, как свое собственное имя, что это убийство было совершено Потрошителем и Ганнибалом, и даже в его маленьком уголке мира два и два равно четырем. Ганнибал Лектер — Чесапикский Потрошитель. Уилл признает, что эта уверенность, вероятно, должна заставить его почувствовать что-то другое, нежели он чувствует сейчас. Он должен был чувствовать ужас, отвращение — должен был уже позвонить Джеку и заставить его обыскать каждый дюйм дворца, который Ганнибал Лектер зовет домом, чтоб найти доказательства, которые, он уверен, там есть. Но Уилл? Уилл просто чувствует… уверенность. Отец Уилла не был алкоголиком, но независимо от того, сколько раз они переезжали, Уилл всегда находил этот магнит на холодильнике, потрепанный и изношенный, но все еще разборчивый и применимый. Боже, даруй мне спокойствие, чтобы принять то, что я не могу изменить, мужество, чтобы изменить то, что я могу, и мудрость, чтобы знать разницу. Уилл не может изменить тот факт, что Ганнибал убийца, или что Ганнибал его лучший способ завести семью. У Уилла есть два варианта: принять это и планировать соответственно или игнорировать это и надеяться, что то, что планирует Ганнибал, не укусит его в задницу. Потому что Уилл знает — Ганнибал что-то планирует. Никто не появляется у чужой двери так рано с завтраком из-за общей вежливости, и, кроме того, если бы он не планировал, Кэсси Бойл была бы жертвой «убийства Потрошителя», а не тем, чем она является сейчас. Уилл пока не видит четкого замысла, хотя он думает, что это потому, что у Ганнибала его еще нет. Тем не менее, Уилл может интуитивно понять несколько вещей. Ганнибал, если предоставить его самому себе, приручит его только ради удовольствия наблюдать, как Уилл уйдет, и Уилл даже не может обидеться на это. Ганнибал психопат — разрушение в его природе. Тогда возникает вопрос, есть ли приемлемая альтернатива? Уилл думает, что есть. Ганнибал очарован им, в этом он уверен. Его эмпатия является причиной — этой блестящей новой игрушкой только для Ганнибала, — но Уилл не думает, что потребуется много, чтобы это увлечение распространилось немного дальше. Ганнибал думает, что сейчас он бета — он чистокровный, это правда, но подавители, которые использует Уилл, заглушают его запах даже для собак, — и он все еще хочет изменить его по своему замыслу. Но если бы он знал, что Уилл был омегой — кем-то, кого он мог буквально контролировать, кого он мог привязать к себе без возможности покинуть, что он мог похоронить живую часть себя в нем и наблюдать, как она вырастает в человека, который мог бы продолжить его наследие — если бы он знал все это? Что ж, это открывает для Уилла несколько дверей. Потому что есть еще одна вещь в Ганнибале Лектере, которую видит Уилл Грэм. Ганнибал Лектер одинок. Это кажется слишком банальным чувством для такого человека, как Лектер, но тем не менее оно правильное. Что-то случилось с ним, что-то ужасное; Уилл не может видеть достаточно ясно, потеря кого-то, возможно брата, младшего; и каннибализм — другая вещь, которую Уилл понял и которая неожиданным образом не вызывала у него беспокойства, — несомненно, был вовлечен. И вот Ганнибал Лектер превратился в меч, в охотника; и тогда он понял, как и многие другие люди, что не все мечи можно переплавить обратно на орала, и остался тем, кто он есть. Уилл не испытывает заблуждений в отношении приемлемости действий Ганнибала — Потрошитель уничтожает вредителей, потому что он может, превращая свиней в искусство множеством способов, — но он не линчеватель с золотым сердцем. Эти убеждения могли бы облегчить совесть Уилла, но они неверны и, честно говоря, повредили бы его делу, если бы он и дальше поддерживал их. Потому что Ганнибал одинок, потому что у него нет никого, кто мог бы его видеть. Это большая трагедия для искусства — ему нужна аудитория, чтобы жить, и соответственно, художнику тоже. Вот почему так много серийных убийц будет поймано. Потому что никто не хочет быть парнем, который нарисовал Мону Лизу, но не может никому об этом рассказать. Это Уилл знал с выпускной школы: Потрошитель — и по его новым знаниям Ганнибал — жаждет рассказать кому-то, показать кому-то так, чтобы не оказаться за решеткой до конца своих дней. Если Уилл предложит ему это, он знает, что его не отвергнут, независимо от того, каковы его собственные уступки, а именно дети. Итак, остается только один реальный вопрос. Хочет ли этого Уилл? Сказать, что Уилл не слишком общителен, возможно, является огромным преуменьшением. У него есть собаки, его собственная небольшая самодельная семья, но даже Уилл — человек, а люди — социальные животные. Люди по своей сути жаждут определенных вещей: любви родителя, непринужденной любви друга, страсти любовника. Человек может выбрать одиночество, но никто не хочет быть одиноким. Уилл так устал от одиночества. Уилл Грэм, в конце концов, хочет того, что он всегда хотел, так как он был жадным маленьким мальчиком. Уилл хочет семью. И снова этот шепот — тогда тебе нужен убийца, мой мальчик. Но на этот раз… на этот раз Уилл прислушивается к нему. Связь с альфой, который будет охотиться за ним, который убьет этих мелких альф, как воины древности, и подаст их ему буквально на блюде. Самый сильный охотник. Это все, чего хочет каждый омега за пределами этого налета любезности, в глубокой, темной, первобытной части себя, и Уилл Грэм ничем не отличается. Уилл знает, что это будет самая опасная игра в его жизни, и под его ногтями все еще находится кровь человека, которого он убил, так что это говорит о чем-то. Но да, Уилл собирается получить то, что он хочет. И, упокой Господь его душу, он собирается использовать для этого одно из учений своего отца. Из всего, чему учил его отец, это нашло в Уилле самый сильный отклик. — Альфы простые ребята, — протянул тогда Билл, глядя поверх воды с полуулыбкой на лице и полувыпитым пивом в руке. — Ты просто должен заставить их думать, что все твои хорошие идеи исходят из их собственных умов. Тогда ты получишь и то, что хочешь, и удовлетворенного Альфу, все в одном. Итак, задумчиво планируя, Уилл берет телефон и набирает номер своего гинеколога. Он подпирает бедром стойку, пока звонит и рассеянно гладит Уинстона по голове, записываясь на прием на завтрашнее утро. Ганнибал может и не заметить изменение его статуса, но вряд ли это принесет неприятности, когда Уилл появится на своем первом «нетерапевтическом» приеме, пахнущий как приятная и доступная омега. Честно говоря, Уилл думает, что это может быть очень весело. И затем, как только его дело закончено, он бросает еще один тоскливый взгляд на стакан с виски, прежде чем, наконец, вылить его в канализацию. В конце концов, ему придется привыкнуть не пить. Он не сможет, когда забеременеет.