I
8 августа 2019 г., 16:28
Ода задумчиво крутил стакан с виски в руке, наблюдая за тем, как переливается коричнево-янтарная жидкость, омывая блестящее стекло. Бармен снова покосился на него с укором. Как и пять минут назад, и пятнадцать, и тридцать. Ода моргнул – на какое-то время поможет – и бармен снова перестал замечать самого неприбыльного клиента этой ночи. «Скука смертная» – так бы сказал человек, находившийся в его положении. Хотя и эта мысль в корне не верна – человек не может оказаться на его месте, на месте существа, ходящего со смертью под руку как с близкой подругой. Он и сам своего рода ее агент. Ода лишь покачал головой, осуждая себя за подобные мысли. Гордиться тут нечем, но и отрицать собственную природу тоже было бы глупо. Угрызения совести уже не точили клыки о его светлую, напоминающую мрамор, кожу. Когда-то давно он отчаянно цеплялся за жизнь, и в бессмертии видел спасение и смысл, однако все оказалось гораздо сложнее. Как далеко может зайти человек, сколько жизней он способен отнять, прежде чем поймет, что в этой погоне за желанным сокровищем, превратился в дешевку, за которую и йену отдать жалко? Собственно до поры убийства его совсем не смущали. Закаленный в кровопролитных битвах, где чем больше голов привязано к твоему седлу, тем много уважаем ты. Новый век однако навязчиво попирал эти принципы, теперь войны ведутся немного по-другому.
Ода мотнул головой, протяжный рев рога и топот копыт смолкли в его голове. Сидеть в зловонных барах ему совсем не нравилось, но это все же имело и практическое значение – гомон, ругань, звон бутылок и скрип половиц заглушали собственный голос разума. Чем больше размышляешь о своем образе жизни кровососущего монстра, тем сильнее проявляется желание выйти на улицу и встретить последний рассвет. Ода находил утешение, посещая такие вот злачные места, среди павших людей он растворял и свои пороки.
Где-то за его спиной, в дальнем углу, с грохотом и треском опрокинулся стул, и через мгновение об пол глухо ударилось что-то еще. Теперь крики людей, до этого такие разные и бессвязные, слились и гремели в унисон. Объект, привлекший довольно сомнительное внимание к своей персоне, растянулся на полу, ёрзая на острых обломках стула. Лицо его не выражало испуга, он будто устраивался поудобнее, ожидая дальнейших действий почтенной публики. Ода не обернулся, но чувствовал все так, будто на затылке прорезались глаза. Его немного злило, что теперь каждый посетитель пережевывает одни и те же слова, заставляя уши инстинктивно прислушиваться, вникать в смысл перепалки. Кривое отражение Оды ехидно улыбалось ему со дна стакана.
Со словами было покончено и действия, предпринятые к нарушителю дешевой гармонии, не заставили себя ждать. Тяжелые ботинки снова и снова носами впивались в плоть, мозолистые кулаки считали ребра и проверяли на прочность кости черепа. Ловкие, но цепкие, словно челюсти мастиффа, пальцы сжимали ворот его рубашки, трясли, выбивая дух об пол, о стулья, поднимали на уровень стойки и снова швыряли вниз, как мешок с помоями.
В нос Оды ударил запах солоноватой, манящей жидкости, заставил зажать ему рот рукой, а так же заставил наконец повернулся. Из лопнувшей губы сочилась кровь, разбитый нос блестел, свежие ссадины на коже пачкали светлую рубашку. Справившись с минутной слабостью, Ода устало прикрыл глаза. Его мутило, пора уходить. Но тут же остановился, не успев сорваться с места.
Человек смеялся. Хрипло, смех жег горло, но хохотал, как умалишенный. «Он слишком пьян, или просто дурак?» - нахмурился Ода. Истязатели варились в ярости, их никто не молил о пощаде, никто не доказывал их превосходство над жалким подобием человека, в лицо им плевали собственной ничтожностью с привкусом крови на языке. В ход пошли бутылки, мебель. Крошечные осколки впивались в живот и спину, больше не защищенные рубашкой, а он все хохотал, изредка прерываясь на кашель.
В воздухе стоял тошнотворный запах алкоголя, пота, крови и ненависти, которая стала почти осязаемой. Сама атмосфера одновременно порождала и злобу, и страх. За что так отчаянно борятся все эти люди?
Не отдавая отчет своим действиям, Ода без труда растолкал ревущую толпу, схватил переломанного бедолагу, почти перешагнул через вновь собравшееся людское кольцо, и вырвался на улицу.
Человек застонал. Ода поморщился, наверно больно, а он его как куклу тащит то за одежду, то за руки. Поудобнее перехватив обеими руками почти бессознательное тело, Ода двинулся по улице.
Пока человек не отключился окончательно, Ода мысленно обратился к звезде сегодняшней ночи. «Адрес?». Ответ получил таким же путем – человеку даже пошевелить губами было мучительно, хотя он по-прежнему издавал булькающие, отдаленно напоминающие смех, звуки. В мыслях его был полный кавардак, будто шершавые черные льды точили друг друга с ужасным скрежетом, сходились над головой. Провалившись под лед, поток такой же черной, тухлой воды окатил Оду, заливаясь в легкие, затягивая на дно.
Он распахнул глаза. Он все еще шел по улице, в сторону нужного дома. «Он слишком пьян, или…». Давно Ода не практиковал свои телепатические способности, неужели умы людей так сильно изменились? А он всего лишь адрес спросил.
***
Дазай проснулся в своей тесной квартирке уже после обеда. Через безрассудно открытое окно хозяйничал осенний ветер, грубо трепал пыльные шторы, швырял вещи со стола. Дрожь пробежала по телу, сопровождаемая стайкой мурашек. Попытки натянуть на себя одеяло были бессмысленными, и чертовски болезненными. Что ж, сам виноват, окно он открыл в надежде, что однажды замерзнет во сне насмерть. Однако это причиняло только жуткий дискомфорт, а не убивало. Закрыть бы его. Дазай протянул руку – на деле он всего лишь слегка шевельнул кистью – и тут же, скованный болью, прекратил любые попытки к движению. Он устало вздохнул и тут же содрогнулся в удушающем кашле, отдававшем во всем теле тупой ломотой. Что ему на этот раз отбили? Чтобы оценить масштаб своей вчерашней выходки, Дазай приоткрыл глаз. Трудно было сказать, что именно болело, он представлял собой один большой фиолетовый синяк. С опаской открыв второй глаз и попробовав состроить гримасу, Дазай принял к сведению, что лицо повреждено не так сильно, могло быть и хуже. Он пролежал в кровати еще некоторое время, собираясь с силами. Первым делом он закрыл окно. Тоскливо жить на втором этаже – нормально не убьешься. Смотря как упасть, конечно, но сейчас Дазай даже и не думал проверять эту теорию. Прихрамывая, он направился в ванную комнату оттирать запекшуюся кровь. Каждый шаг, каждое сгибание и разгибание рук стоило больших усилий. Стискивая зубы, Дазай тихонько посмеивался, отвлекая себя. Кран жалобно скрипнул, когда его закрыли, но капли все еще стекали с него, громко разбиваясь о чугун. Грузно опустившись на край ванной, Дазай закрыл лицо руками. Соленые слезы обожгли горло. Зачем он все это делает? Почему он все еще дышит, почему он все еще отравляет собой все вокруг, почему позволяет отравлять себя? Он уже не знал, какие взгляды причиняют ему больше боли: осуждающие или сочувствующие. Нет, так жить нельзя. Да и не нужна эта жизнь ему в общем. И многие другие, если б призадумались, поняли, что нужно скорее покончить с иллюзиями собственной значимости для этого мира, перестать обманывать себя, то давно бы выстроились на карнизах высотных зданий. Нести этот груз через года, спотыкаться о свое бессилие, раниться об людей, самому ранить людей, все это бессмысленно, рано или поздно жизнь прервется. Так чего тянуть, а? Он на дне. Последняя остановка перед тем, как лечь в гроб и успокоиться уже наконец. Но смерть будто забыла о нем, отменила последний рейс и оставила его одного в незнакомом, пугающем месте. Добредя до кровати, Дазай снова лег. Руки чудом не переломаны, изрезаны, перебиты, но целы. Разве что пара пальцев на левой руке, но это ерунда. Боль острым штыком колола под ребрами. Тьфу. Дазая привлекли желтые пятна на потолке. Его все еще мутило из-за похмелья. Сфокусировавшись на пятнах, было проще оградиться от всякого, и именно поэтому в голову сразу врезалась одна сторонняя мысль – а как он добрался до дома? К прискорбию, Дазай был на удивление живучим человеком, тело его всегда продолжало отчаянно бороться, несмотря на то, что разум уже давно потух. Алкоголь в качестве анестезии вполне мог заглушить боль, и добраться до дома, наверно, было бы не так уж и проблематично. Вот только он не помнил, чтобы кто-то собирался позволить ему уйти. Разъяренная, жалкая куча – не людей – животных вполне себе согласилась отринуть закон, чтобы отдаться воле инстинкта. Дазай их ни в коем случае не винил. В их сердцах тоже живет боль, вот только они ее упорно отвергают, считая себя почетными гражданами этой страны, этой планеты. Но от нее никуда не сбежать, особенно таким твердолобым болванам. Дай волю, и они без прелюдий выльют на тебя все свои страдания, обрушатся градом из кулаков. Порой Дазай хотел быть одним из них. Неведение прекрасно. Но он отвлекся. Итак, его с радостью добили бы там, на счастье Дазая. Бармен даже не вызвал полицию. Что, он и правда задел их всех за живое? Дазай не был мазохистом, но считал, что если уж ему суждено прожить еще немного, то больше он не будет пресмыкаться и угодливо льстить. Он оставил за собой право голоса. Это был откровенный плевок в душу, зато какой правдивый. Дазай был уверен, что наконец умрет там, на липком полу, окруженный скалящимися гиенами, которые и сами бегут от самих себя. Помяв затекшее плечо, его рассудок словно обожгло. Разбитая картинка появилась перед глазами. Он помнил холодное, отрезвляющее прикосновение. Голова гудела, и как бы Дазай не напрягался, больше вспомнить ничего не мог. «Адрес?» Если незнакомец и существовал, то он и правда должен был узнать местожительства Дазая, иначе каким чудом он оказался в своей кровати? «Адрес?» В голове глухо звучал голос, чужой голос. Да, пожалуй его и правда кто-то вытащил из передряги! Дазай улыбнулся, запекшаяся корка на губе болезненно треснула и закровоточила. Неужели в этом мире еще есть место для неравнодушных? Он облизнулся. Вдруг на него нахлынула слепая ярость, он резко сел и вцепился ногтями в колени. Да как он посмел оторвать его от зверствующей толпы? Ему теперь даже есть больно, не то, что передвигаться. И это милосердие? Какое циничное представление! Еще пару мгновений, и ему было бы уже все равно на то, что с ним когда-либо приключалось в жизни. Хоть бы денег сколько оставил. Дазай весь день размышлял о своем непрошенном спасение и о самом спасителе. Холодные руки. Неужели даже сама смерть не хочет его забрать? Отчего-то ему захотелось отыскать этого человека, наговорить в лицо гадостей, вывернуть его душу наизнанку, чтоб этот идиот не считал себя ангелом-миротворцем. Не ему мириться со сломанными ребрами и отбитыми органами, а Дазаю. Ему даже захотелось умереть у него на глазах, пусть видит цену своей спасательной миссии. Влажные глаза блестели, в мозгу зрел новый план действий. Провокация. Небольшой крюк перед встречей с костлявой. Он заставит пожалеть неизвестного.
