Наперегонки со смертью

      Дазай наспех перевязал свои раны бинтами, натянул пальто и, покачиваясь, выполз на улицу. Вечерний Токио встретил его колючей свежестью, которая, однако, приятно холодила свежие раны. Выбрать нужное место для Дазая было раз плюнуть – он бы мог написать путеводитель по самым злачным местам неонового мегаполиса. Предпочтение отдавалось заведениям, расположенным в двух или трех кварталах от дома, чтобы не натыкаться на каждом шагу на знакомые физиономии, которым он неплохо задолжал.       Чтобы все случилось наверняка, Дазай направился в бар, где его в последний раз выпроводили пинками и нелестными словами только за то, что он появился на пороге.       Ода сидел на ржавой пожарной лестнице и наблюдал за квартирой человека с самого своего вечернего пробуждения. Убивать время гораздо легче, если есть на что отвлечься. Как если бы он пошёл в кино. Поэтому устремился за человеком по пятам, как только тот вышел из дома. Ода надеялся, что после вчерашнего он не высунет носа, а будет зализывать раны. Но к его удивлению, человек продолжал искать сомнительные приключения на свою истерзанную шкуру. Возможно, именно поэтому он и наблюдает за ним, было в нем что-то недоступное для понимания Оды, и это привлекало.       Ода видел, как грубо, заламывая руки, полицейские затолкали человека в машину. Он последовал за ней. Не нужно было прибегать к чтению мыслей – каждое движение, каждый жест, каждая ужимка на лице говорили о том, как человек презирает его. Неплохое чутьё для смертного, однако, вряд ли его заботила личность Оды, наверняка только причины его действий.       – А я думал, что мне врали на счет твоего побега в Токио, – стальной насмешкой прозвучал голос за спиной. – А ты и правда выслеживаешь тут жертву. До чего же щепетильный, по улицам-то шляется достаточно доходяг, которые так и просятся в руки.       Ода уже давно, с момента, как человек зашел под конвоем в полицейский участок, чувствовал на себе пристальный, въедливый, как сверло, взгляд одного из собратьев.       – Тебя прислал следить за мной Мори-сан? – он не желал распыляться ни перед кем, в особенности перед относительно молодым вампиром в лице Накахары Чуи.       – Все-то вы старики знаете. Зачем же тогда спрашивать очевидные вещи? – огрызнулся Чуя.       – Смысл слежки заключается в том, что жертва находится в неведении, – лениво, но с должным укором отрезал Ода.       – А ты считаешь себя жертвой? – кажется, Чуя был слегка удивлен таким ответом.       – В данной ситуации, вероятно. Мне уже надоело, что Мори-сан постоянно преследует меня. Я не вернусь. В этом нет смысла.       – Формально, ты никуда и не уходил, – съехидничал Чуя, а затем медленно, вкрадчиво добавил, поглядывая на полицейский участок. – Мори-сан просто следит за соблюдением правил, вот и все.       – О чем ты? – терпение Оды с каждой секундой истончалось, и уже готово было надломиться, выпуская наружу гнев.       – Просто соблюдай правила, – сказав это, Чуя испарился, оставив за собой тлеющую иллюзию двух сверкавших угрозой голубых угольков-глаз.       Ода скрипнул зубами, стараясь заглушить клокотавшую в груди ярость. Этого они все и добиваются – сломать, а затем привязать к Обществу, как нарушителя, но на самом деле в итоге просто использовать в своих целях. Мори Огай всегда добивался желаемого. Он не разбрасывался своими вложениями, он никогда не делал что-либо без тайного умысла. Одна его улыбка кричала о беспросветной лжи, которой он кормил своих подопечных, но, даже зная это, ты все равно с радостью исполнишь любую его волю. Профессиональный кукловод, и от его спектаклей, если ты наконец понял всю суть, хотелось бежать без оглядки.       Ровно через сутки, в прескверном настроении, Дазай таки вышел из полицейского участка, где из него вытрясли всю подноготную, грозно заявили, что будет вестись пристальное наблюдение за ним и его квартирой, дабы он не сбежал и наконец заплатил все штрафы и долги. Он брел по тихой, плохо освещенной улице. Неожиданно пошел снег, слабо поблескивая на свету редких, мерцающих фонарей. Из угла выскочила лохматая плешивая собака с безумными глазами. Но и она только проводила его взглядом, застыв в оцепенении. Дазай горько усмехнулся и запустил руки в карманы. Нет, он не наводил страху на бродячих псов, не с таким количеством воспаленных ран. Своих не бьют? Или он не годен даже для такой твари, что без особого разбора пожирает помои из ближайшей мусорки? Не правда, у него хотя бы крыша над головой – пока – есть. А чем ты можешь гордиться, пес?       Ода не мог понять, что заставило его придти на помощь смертному. Он лез не в свое дело, ему за это спасибо никто не скажет, разве что к черту пошлют. Однако ему и не нужна благодарность, он не прекрасный рыцарь из сказки, жаждущий признания и прекрасную принцессу в придачу. Человек хотел умереть. Он смеялся в лицо смерти. Так зачем Оде вдруг понадобилось лезть не в свое дело?       Невежественное непринятие? Вряд ли. Не ему рассуждать о ценности жизни. Что-то притягивало Оду к этому человеку. Ему хотелось наблюдать за жизнью полной борьбы, за бессмысленной бравадой, за улыбкой, пронизывающей тысячей игл. Смог бы человек выползти из болота, если его руки и ноги крепко увязли в иле и вонючей тине? Конец, казалось, предрешен. Человек выберется. По-своему. Он последний раз улыбнется и нырнет поглубже, растворится в холодных объятиях смерти, которые покажутся ему мягче и теплее любого одеяла.       А Ода? Как жадный зритель, что он будет чувствовать после конца этой истории, запавшей в душу совсем недавно, но упрямо вызывающая бурю внутри? Вскочит со своего места, будет хлопать прекрасно прописанному сюжету, или же, сжав кулаки, с тянущей в груди скорбью будет сокрушаться о том, что второй части ждать не придется – творец умер? Что же случилось с творцом.       В кармане пальто Дазай нащупал небольшой складной ножик. Полицейские даже не посчитали нужным забрать его, выглядел уж больно миролюбиво в своих детских размерах. Их правда, но лезвие оставалось лезвием. Резким движением Дазай выхватил находку из кармана, и, с характерным звуком, ножичек раскрылся в руке. Собака за спиной заскулила и кинулась прочь.       Занеся его над горлом, Дазай зажмурился и шумно сглотнул. Сердце бешено колотилось от предвкушения, от страха. Тело отчаянно сопротивлялось, но душа пела безумный, но вдохновляющий гимн. Ладони, несмотря на холодную ночь, взмокли, в ушах кровь стучала торжественно-мрачным маршем. Хищно улыбнувшись, Дазай сделал последнее движение рукой в своей не очень продолжительной жизни.       Холод обвил его в кольцо, кольцо стремительно смыкалось, выдавливая из легких остатки кислорода. Неприятно жгло запястье, казалось, он уже испытывал подобное чувство. Спешно распахнув глаза, Дазай затравленно скосил взгляд на кончике лезвия – оно замерло.       Кто-то крепко сжимал его руку, кровь с трудом поступала по пережатым сосудам в пальцы, и вот ножик звякнул под ногами.       Накатившая эйфория сменилась животным страхом, Дазай отчаянно дернулся, выворачивая себе руку. Обернувшись, он снова замер. Перед ним стоял красивый плечистый мужчина. Он был ненамного выше Дазая, но тот стоял перед ним заворожено задрав голову, как будто рядом из ниоткуда возникло древнее божество. Он был словно призрак, сливаясь с кружащимся снегом, создавая ощущение собственной нереальности. В проницательных, но одновременно безжизненных глазах застыла многолетняя, неведомая печаль. Каштановые волосы, отливающие медью, резко контрастировали с бледным, смертельно спокойным лицом.       – Я умер? – неуверенно прошептал Дазай, не отрывая пристального взгляда от незнакомца, и с опаской хихикнул. – То есть, это тот момент, когда я должен увидеть рядом с собой собственное окровавленное тело, если это так.       – Нет, ты вполне жив, – Ода пожал плечами и отпустил руку человека.       – Понятно. Загробная жизнь нам только снится, – ядовито усмехнулся Дазай. Загадочный ореол, гипнотизирующий его, постепенно таял во мраке, показывая Дазаю вполне обычного мужчину, который помешал его попытке самоубийства. – Погодите-ка…       – Мне зовут Ода Сакуноске. Позволь узнать твое имя, – то, с какой невинностью были произнесены эти слова, привело Дазая в ярость.       – Так это ты! – выпалил он. – В баре! Это был ты! Ох, тебя-то мне и надо! Как там… Ода Сакуноске, ну и…       Дазай вдруг запнулся. Слова встали комом в горле, пока он фильтровал в мозгу возможные варианты фраз, приводящие к желаемым ответам. Возмущение захлестнуло его. Сейчас он был беспомощнее новорожденного. Ему хотелось плеваться ядом, ему хотелось врезать этому Оде…       Дазай обессилено рухнул на колени и заплакал. В тени Оды он казался таким мелким и незначительным. Он же, словно каменное изваяние, просто смотрел, как под его ногами бьется в агонии человек, и не знал, что делать.       – Это жестоко, – наконец выдавил из себя Дазай, зверем взглянув на Оду исподлобья.       – Выпьем? – Ода протянул руку, любопытство искрилось в его глазах. Человек наверно думал, что он издевается, смеется над ним.       – Запросто. Только платишь ты. Мне и так от твоих выходок досталось, – фыркнул Дазай, слегка успокоившись. – Ода.       – Так как тебя зовут?       – А? Дазай Осаму, – отмахнулся от него человек.       – Приятно познакомиться, Дазай Осаму, – Ода сверкнул дружелюбной улыбкой. Почудилось, или Дазай и правда увидел заостренные клыки?