Холостяк

Ханбин толкает Бобби к раковине и опускается на колени, стоит замку на двери щелкнуть за их спинами. В этой части виллы сейчас тихо, девушек снимают где-то на первом этаже, а еще в ванной комнате нет камер - должна же у участниц быть хоть какая-то приватность. В наушнике бубнит голос главного режиссера, и это отвлекает, из-за чего Ханбин раздраженно выдергивает его, чтобы не мешался, и оставляет болтаться где-то у плеча. Дрожащими пальцами он расстегивает дорогой кожаный ремень на штанах Бобби, нетерпеливо шипит, когда не удается с первого раза справиться с тугой пуговицей на джинсах, и слышит над головой хриплый смешок. Бобби смотрит на него сверху вниз, лениво улыбаясь, и от этой улыбки что-то коротит у Ханбина в голове, выбивает предохранители, которые и до этого держались на честном слове. Он тянет вниз бегунок на его ширинке, ведет языком по цветастой ткани белья - кто бы знал, что главный холостяк Кореи носит простые семейные трусы - и улыбается с мрачным удовлетворением от мысли, что за пределами крохотной ванной десять девчонок готовы перегрызть друг другу глотки, чтобы когда-нибудь делать с Бобби то, чем он занимается прямо сейчас. И вряд ли хоть одна из них будет также хороша в этом, как он. Бобби коротко, хрипло стонет, когда Ханбин резким движением стаскивает с него штаны вместе с бельем, задевая короткими ногтями кожу на его бедрах. - Eager, aren’t we? - Ханбин нихрена не понимает английский, но ему нравится, как шероховато звучат незнакомые слова, как чувствуется едва уловимое сопротивление, как будто их произносят сквозь зубы. Бобби часто говорит на английском, когда они трахаются, и, кажется, у Ханбина теперь будут большие проблемы, потому что тяжело жить, если у тебя встает на английскую речь. Он подается вперед и вбирает его член в рот сразу, целиком, не размениваясь на прелюдии и не дразнясь, ощущает тяжесть на языке и стонет сам, когда Бобби двигает бедрами. Он позволяет трахать себя в рот, получает от этого удовольствие едва ли не больше, чем Бобби, и, потянувшись, сжимает себя через джинсы. Если он кончит прямо сейчас - а у него есть все шансы кончить прямо сейчас, он же не железный, в конце концов - останется мокрое пятно, но Ханбину плевать. Пусть все знают, чем они тут занимаются. Его трясет, колени скользят по холодному кафелю нежного розового цвета, горячие жесткие пальцы Бобби путаются в его волосах. Это так хорошо, что почти плохо. Бобби мычит и что-то сбивчиво шепчет, мешая английский с корейским, Ханбин разбирает только “да”, “так” и “baby”, от которого дыбом встают, кажется, даже волосы на руках, и единственное, о чем он жалеет - что времени слишком мало. Времени всегда слишком мало: им остаются только короткие перерывы между съемками, когда удается ускользнуть от толпы сценаристов, гримеров, помощников, менеджеров и помощников менеджеров, операторов, осветителей… Просто удивительно, сколько людей нужно, чтобы снять реалити-шоу и сколько выдумки требуется, чтобы спрятаться, если на этом шоу один - главный герой, а второй ведущий. Ханбин замирает, когда за дверью слышатся чьи-то торопливые шаги, а в следующий момент Бобби без особых церемоний вздергивает его на ноги. Теперь уже Ханбин оказывается прижат к раковине, и чужой член очень красноречиво упирается в его задницу. Бобби целует его за ухом - небрежно, но даже от этого по ощущениям душа ухает куда-то в низ живота, - влажно и щекотно ведет языком по шее, расстегивает пуговицу на его джинсах. Ханбин невольно напрягается, но ничего не может с собой поделать: это происходит не впервые, но в такие моменты ему каждый раз приходится справляться с острым чувством собственной беззащитности. Он прикрывает глаза, но не успевает перевести дыхание и издает жалкий полустон-полувсхлип, когда Бобби берет его член в свою крупную шершавую ладонь и коротко и резко двигает рукой. Им не приходится тратить драгоценное время на подготовку: Ханбин позаботился об этом утром, потому что уже тогда прекрасно осознавал, где и чем все закончится. Они занимаются этим со своей второй встречи на проекте, и где-то с четвертого раза он понял, что до самого конца что-то вряд ли изменится. Возможно, он хотел бы, чтобы все продолжалось и после, но у них никогда не получается просто поговорить. Впрочем, Ханбин давно отвык требовать от жизни больше, чем она готова ему дать. Он крепче вцепляется в края раковины, когда Бобби входит в него - кажется, что если не будет держаться хоть за что-нибудь, то окончательно потеряет контроль над собой. Мелькает смутная мысль о том, как здорово, что под раковиной есть тумба, не страшно оторвать ее нахрен. Мелькает и тут же пропадает. Кожа соприкасается с кожей, Ханбин слышит этот звук, неприкрыто откровенный, недвусмысленный, и способность соображать и что-то анализировать исчезает. На него накатывает жар, толчки чужого члена отдаются дрожью в коленях, и, чтобы не упасть, он поднимает руку и вцепляется пальцами в шею Бобби, чувствуя, как неприятно впивается в них крупная цепочка. Кожа Бобби горячая и влажная, он обхватывает Ханбина поперек груди, двигается в нем быстро и сильно и сипло, прерывисто дышит. У Ханбина тоже перехватывает что-то в районе диафрагмы, от чего горячий воздух никак не получается протолкнуть дальше горла. Он ловит в зеркале над раковиной свой ошалелый, бессмысленный взгляд и не сразу понимает, что это за раскрасневшийся чувак с налипшими на лоб волосами на них пялится. - Нравится? - выдыхает Бобби ему в ухо, и Ханбин заторможено кивает. Хочется еще немного посмотреть на собственное отражение, он еще никогда не видел себя таким, но одновременно становится ужасно неловко от этого зрелища, поэтому он закрывает глаза. Темнота под веками не черная, а белая, от нее становится только хуже. Бобби беспорядочно целует его в плечо, потом в щеку, в висок, и Ханбин, поддавшись порыву, наощупь находит его руку, упирающуюся в тумбочку, и накрывает своей ладонью сверху. Чувствует, как мышцы Бобби напрягаются под его пальцами, движения становятся беспорядочными, теряют ритм. Он тяжело наваливается на Ханбина, хрипит что-то неразборчивое, и его голос судорогой идет по хребту. От накатившего ощущения у Ханбина поджимаются не только пальцы на ногах, его пробирает до самого нутра, рука, на которую он все еще опирается, подламывается, и он едва не ударяется об зеркало лбом, но Бобби успевает его поймать. - Тише, - шепчет он неожиданно нежно, от этого перед глазами Ханбина плывут цветные круги и он понимает, что их открыл, потому что видит в отражении, как подвижное лицо Бобби болезненно и некрасиво морщится, когда тот кончает почти сразу после самого Ханбина. Какое-то время в ванной слышен только звук их дыхания. У Ханбина дрожит, кажется, сама его суть, но он умудряется не уронить их обоих, пока Бобби обнимает его и не двигается. Потом тот неловко касается губами его шеи, выпрямляется и даже находит в себе силы, чтобы сдернуть с вешалки полотенце - какой-то из участниц вряд ли понравилось бы, для чего его используют - и сунуть под воду, а потом протянуть Ханбину. Они приводят себя в порядок и не произносят за это время ни слова. Говорить особо не о чем - не обсуждать же съемки или погоду, - а сказать то, что действительно хочется, не поворачивается язык. Ханбин приглаживает мокрой рукой растрепанные волосы и отстраненно отмечает, что всё-таки хорошо, что не испачкал джинсы. Теперь, когда способность думать головой, а не членом, к нему вернулась, он не чувствует в себе никаких сил демонстрировать миру их с Бобби отношения. Если ни к чему не обязывающий секс вообще так можно назвать. Наверное, именно поэтому он сворачивает не туда, где участницы шоу готовятся к отбору, а отстает от Бобби и выходит на улицу. Вечера на Гавайях в это время года чистые и свежие, небо над головой чернильно-синее. Ханбин глубоко вдыхает воздух, пропитанный запахом моря и цветов, и думает, что с удовольствием прогулялся бы по побережью вместо того чтобы вернуться на съемочную площадку. Но, конечно, это невозможно. - Ханбин-ши? - вежливо спрашивают из-за спины, и, обернувшись, Ханбин видит парня с надписью STAFF на черной футболке. - Съемки скоро начнутся, вас все ждут. Да, я его нашел, - это уже в закрепленную на плече черную рацию. - Прошу вас. Он ведет Ханбина за собой, хотя Ханбин мог бы вполне дойти и сам, и постоянно оглядывается, словно боится, что тот сбежит. У входа во внутренний двор, где состоится церемония отбора, его перехватывает взволнованная девочка-корди, которая тут же начинает суетиться вокруг с кисточками, пуховками и расческами, пока режиссер орет благим матом, чтобы поправили свет и занимали исходные позиции. Корди причитает что-то про то, где это он умудрился так испортить прическу. Интересно даже, как бы она отреагировала, если бы Ханбин сказал ей правду. За постоянным мельтешением он не сразу замечает Бобби, который ожидает своего выхода, прячась в тени увитой зеленью колонны. Лицо у него сосредоточенное и мрачное, как будто он собирается выйти на рэп-баттл, а не к ожидающим его красивым девушкам. Ханбин на его месте, честно говоря, предпочел бы рэп-баттл. Он в очередной раз задаётся вопросом, зачем вообще Бобби понадобилось участие в этом фарсе, учитывая, насколько очевидно ему не нравится все происходящее. Впрочем, это его дело, не Ханбина. - БиАй, на площадку. Бобби ловит его взгляд перед тем, как Ханбин успевает сделать шаг. Он пристально смотрит на него и едва заметно подмигивает, как будто делит с ним один секрет на двоих. От этого незамысловатого жеста внутри разливается тепло - почему-то в животе, а не в груди, как положено. Ханбин не знает, как реагировать, раньше такого не случалось, поэтому так же едва заметно кивает ему в ответ, словно соглашается стать хранителем той тайны, которую ему предложили. Пока он идет до своего места, его не оставляет ощущение, что он только что сделал что-то Очень Правильное. Только пока он не понимает, что. *** Ханбин разгибается с кряхтением и, кажется, скрипом где-то в суставах, как будто ему не двадцать четыре, а все восемьдесят: всего-то полчаса отчищал панели на кухне, а ощущение такое, словно не осталось ни одной не затекшей мышцы. Каким-то удивительным образом, пока он был в разъездах, квартира умудрилась подзасраться, но нанимать домработницу не позволяет воспитанная годами паранойя - от одной мысли, что незнакомый человек будет ходить по его дому, трогать его вещи и копаться в его грязном белье, начинает мутить. Нет уж, он как-нибудь сам, в конце концов, для себя же убирается, в гости к нему все равно никто, кроме Чжинхвана, не заглядывает. А Чжинхван обычно приходит, чтобы просто отдохнуть от сумасшедшего графика, в который, по большей части, сам себя и загнал, и порядок его волнует куда меньше, чем содержимое бара и подписка на нетфликс. Ханбин тоже собирался провести выдавшийся выходной между диваном и кухней - тем более, что вернулся вчера в третьем часу утра с презентации нового альбома Мино, - но у него все еще джетлаг после Гавайев. В девять его разбудил звонок, после этого заснуть снова не удалось, и в какой-то момент он обнаружил себя за тем, что мерно натирал плиту. С тех пор как-то незаметно наступил полдень, и если бы не будильник, установленный вчера на два часа, чтобы не проспать весь день, Ханбин, наверное, доработался бы до того, что вообще не смог разогнуться. Телефон надрывается в глубине квартиры, и Ханбину приходится искать его по звуку, потому что он в упор не помнит, где его бросил, закончив разговор. По идее, где-то на прикроватной тумбочке, а на деле оказывается - на журнальном столике в гостиной. Два часа. В четыре приедет Бобби, а Ханбин так до конца и не придумал, что должен по этому поводу предпринять. Утренний звонок застал его врасплох, и все то время, пока длилась уборка, Ханбин честно пытался понять, как так получилось, что он пригласил Бобби к себе. Скорее всего, это случилось, потому что необходимость одеваться и куда-то идти вызывала у него отвращение. Вчера он исчерпал запас социальной активности на пару недель вперед и в ближайшее время не планировал выбираться дальше своей уютной и тихой студии, где максимум его общения с миром сводился к разговорам с Джевоном и Рэсоном. Наверное, это могло бы быть веской причиной отказаться от встречи с Бобби вообще, но веских причин согласиться у Ханбина тоже немало. Возможно, одна из них в том, что он не хотел бы, чтобы ничего не значащий секс так и остался ничего не значащим сексом. Он читает сообщения от Мино в какао - тот, видимо, проснулся и протрезвел и теперь чувствует себя виноватым из-за того, что дал Бобби его номер. Значит, Бобби вчера тоже был на вечеринке, и, на самом деле, нет ничего удивительного в том, что они умудрились разминуться в клубе, вмещающем несколько тысяч человек, но удивительно, что Бобби среди этих нескольких тысяч отыскал того, у кого был его номер. Ханбин отправляет в ответ “не парься, хен”, потому что даже пьяный абсолютно в хлам, Мино не дал бы его номер тому, кого считает плохим человеком. Они дружат уже очень много лет, и, хотя теперь в этом нет особой необходимости, хен считает своим долгом его оберегать, потому что еще помнит времена, когда Ханбин не умел за себя толком постоять. Эти времена прошли вместе с тем, как он подписал контракт с подающим надежды хип-хоп лейблом, начал ходить в спортзал и осознал, что в мире есть примерно несколько миллиардов людей, которые ничем не лучше - и не хуже, - чем он, но старые привычки отмирают с трудом. Зато Мино никогда не сливает его номер девушкам из индустрии, красивым и очень настойчивым, но не особо Ханбина цепляющим из-за его собственного бесповоротного гейства. Если припомнить, то это вообще первый раз, когда Мино так поступил. Интересно даже, почему? Ханбин принимает решение не спрашивать. Вместо этого он лениво проверяет последние новости, немного болтает с Юнхеном, которого с его передачей про кухни мира занесло аж куда-то в Россию, и пишет Джевону, что сегодня в студии его можно не ждать. Хотя он и так туда сегодня не собирался. Время тянется ужасно медленно, и, когда наконец звонят в дверь, Ханбин чувствует облегчение, потому что не очень-то хорошо умеет ждать. Бобби стоит на пороге в простом черном худи, рваных джинсах и кепке, совсем не похожий на тот образ, который Ханбин обычно видит на съёмочной площадке. В одной руке он держит упаковку пива, под мышкой второй зажимает огромный букет цветов, завёрнутый в крафтбумагу, и при виде Ханбина расплывается в широкой, радостной улыбке. - Привет. Сам Ханбин что-то не очень справляется с лицом, и выражение у него явно становится очень дурацкое, особенно, когда, взяв букет, он обнаруживает, что тот собран из нераспустившихся черных роз. Вероятно, так в представлении Бобби выглядят цветы, которые предполагается дарить парню. Ханбин смотрит на них, как баран, - ему никогда не дарили букеты, поэтому он и сам не очень представляет, какой в таких ситуациях регламент, - пока Бобби с вежливым “я войду” просачивается мимо него в прихожую, вручает ему еще и пиво и принимается деловито стаскивать кроссовки. Точно такие же красные Найки стоят в шкафу у самого Ханбина, но он старается не думать об этом совпадении. Надеяться, что у вас с кем-то может что-то получиться только потому, что вы носите одинаковую обувь - верх безумия, но Ханбин все равно глупо улыбается, пока ставит цветы в вазу, и ничего не может с этим поделать. - О, у тебя есть приставка, - радуется за его спиной Бобби с детским восторгом в голосе, и улыбка Ханбина, кажется, становится еще глупее. Он бережно расправляет черные бутоны и оборачивается. - Еще у меня есть последний Resident Evil. Может быть, хочешь его посмотреть? На мгновение Ханбина прошивает короткой паникой - вдруг он уже играл? Вдруг он вообще пришел просто за сексом? - но лицо Бобби расплывается в широкой, счастливой улыбке. - Шутишь? Конечно, хочу. И Ханбин думает, что его сердце не ошиблось в выборе. *** Бобби играет куда лучше, чем сам Ханбин, хотя у Ханбина не то чтобы получается толком оценить, как тот ловко сражается с зомби и загадками, потому что большую часть времени он смотрит совсем не на экран. Ханбин, конечно же, слышал о Бобби задолго до того, как его позвали вести корейскую версию шоу “Холостяк”, потому что не услышать о нем можно было бы только уехав из страны. Бобби был восходящей звездой, вторым после Бензино, с кем подписали контракт 1LLIONAIRE RECORDS, что само по себе уже заслуживало внимания. Его треки по несколько недель удерживали первые позиции в чартах, и Ханбину исключительно повезло, что они так и не столкнулись на музыкальной арене. Собственный трек Ханбина, записанный для финала Show Me The Money, где он зубами вырвал победу у Айрона, тоже взял вожделенный олл-килл, но пока они все равно играли в настолько разных лигах, что тут даже говорить было не о чем. Ханбин не предполагал, что они в ближайшее время встретятся, поэтому не воспринимал Бобби вообще никак. Он был, и он был крут, примерно как другие чуваки из телека, за исключением Мино. Мино тоже был крут, но чуваком из телека он стал несколько позже, чем другом Ханбина. В общем, когда какому-то продюсеру пришло в голову, что два подающих надежды хип-хоп исполнителя в одном шоу - это неплохая идея, Ханбин не подумал ничего особенного. Ему было интересно попробовать себя в качестве ведущего - до этого он уже побыл специальным МС на Инкигайо, - а про Бобби он как-то забыл. Ровно до того момента, как оказался с ним на собрании по поводу съемок. У Бобби была аура. В том, как он двигался, как говорил, как улыбался, чувствовалась ненавязчивая сила очень уверенного в себе человека. Такие, как он, обычно становились популярными учениками в школе или героями манхвы, и в реальности его просто не должно было существовать. Ханбин влип в него взглядом и абсолютно беззастенчиво пялился, пока Бобби не провернулся к нему и не подмигнул. Подмигивал он нелепо, двумя глазами сразу, но Ханбин все-равно тогда покраснел и от этого факта до сих пор готов провалиться куда-нибудь прямиком в Ад. В общем, в тот момент он никак не мог подумать, что Бобби в его доме будет увлеченно играть в последнюю игру серии Resident Evil. Этот Бобби чем-то похож на Бобби-на-сцене и Бобби-на-съемках, но одновременно проще, легче. Он очень сосредоточенно хмурит брови и что-то ворчит себе под нос, ругаясь на зомби. В том, как он это делает, нет ничего сексуального или чувственного, ничего такого, от чего могло бы хотеться его поцеловать, но Ханбину все равно отчаянно хочется, так, что губы пересыхают. Он борется с этим желанием и с собой, но позорно проигрывает - пива Бобби принес много, и у Ханбина немного шумит в голове и ушах, а ещё здорово прибавляется целеустремленности. Поэтому когда в игре возникает пауза, он поворачивает голову Бобби к себе и целует, забыв предупредить или подгадать момент получше или хотя бы придумать какое-то оправдание своим действиям. Ладно, если Бобби не понравится, он всегда может просто съездить ему по челюсти. Бобби издает короткий удивленный звук, и Ханбин обреченно закрывает глаза, готовясь к тому, что его оттолкнут. Но его не отталкивают. Геймпад со стуком падает на пол, но никто из них не обращает на это внимания. Бобби целуется просто потрясающе, губы у него немного шершавые и на вкус точно такие, какими Ханбин их представлял, только немного горчат. Он заваливает Хабина на диван - вообще-то не очень удобно, но Ханбин готов перетерпеть, - подминает под себя, прижимаясь горячим тяжелым телом. А потом ничего особенного не происходит: они выключают игру и включают фильм, Стражей Галактики, которых Ханбин видел уже несколько сотен раз, поэтому в сто первый можно его особо не смотреть, а можно просто лежать, прижавшись друг к другу, и целоваться. - Как хорошо, что я этот фильм знаю почти наизусть, - выдыхает Бобби, когда они ненадолго отрываются друг от друга, чтобы перевести дух. Он тихо подпевает Элвину Бишопу, от места, где его губы касаются шеи Ханбина, звук приятной дрожью расходится по всему телу. I fooled around and fell in love. - Да, - соглашается Ханбин. - Очень хорошо. Никакой уверенности в том, что это действительно хорошо, у него на самом деле нет. За пределами этой квартиры есть очень много обстоятельств, из-за которых ему стоило бы волноваться. Например, семь девушек, одной из которых Бобби должен подарить кольцо в финале шоу на радость зрителям. Но они далеко, а Бобби здесь, прижимает Ханбина к себе, тыкается носом ему в щеку и куда-то за ухо, и всего на один вечер можно надеяться, что у них что-то получится только потому, что они любят один и тот же фильм. *** - Зачем ты вообще участвуешь в этом шоу? - спрашивает Ханбин и вместо того, чтобы смотреть на Бобби, смотрит прямо перед собой, на воду, в которой отражаются здания на противоположном берегу и красно-розовая полоска неба над ними. Шесть утра. Они с Бобби сидят на ступеньках набережной у реки Хан в компании бумажного пакета с едой из Бургер Кинга, из которого Бобби время от времени тягает картофель фри. Час назад он позвонил в дверь, вручил Ханбину очередной букет - на этот раз из белых и розовых цветов, но зато в черной упаковке, - и сказал, что они едут встречать рассвет на реку и что возражения не принимаются. Бобби был только что с самолета, взъерошенный, бледный, с залегшими под глазами тенями, и от толстовки, в которой он приехал из аэропорта и которую позже отдал Ханбину, пахло выветрившейся, но все еще уловимой туалетной водой, сигаретами и немного потом. Ханбин иногда зарывается в нее носом, делая вид, что ему холодно, и осторожно втягивает этот запах, чувствуя себя бесконечно пропащим человеком. Кажется, его план “не просить от жизни больше, чем она может дать” в какой-то момент с треском провалился. - Ради пиара? - не очень уверенно предполагает Бобби. Ханбин скашивает на него глаза. - Ну, знаешь, сходи на шоу, говорили они. Засветишься, говорили они. Вот, значит, я и пошел. Он трет тыльной стороной ладони покрасневший кончик носа, как будто раздумывая, стоит ли говорить то, что собирается сказать, и, вероятно решившись, признается: - Еще, короче это… Ну, я подумал, вдруг мне повезет, и я встречу на шоу свою любовь? Тупо, да? - А… Да нет... - у Ханбина пересыхает во рту. Он прочищает горло и нервно облизывает губы, прежде чем осторожно поинтересоваться: - И как, встретил? Лицо у Бобби становится задумчивое и серьезное. - Пока не знаю. Какое-то время они молчат. Ханбин наблюдает за одиноким разноцветным парусом вдали, который то появляется, то пропадает, когда владелец не справляется с ветром - какому-то любителю виндсерфинга тоже не уснуть. Небо по ту сторону реки линяет из красного в бледно-розовый и постепенно выцветает в прозрачный синий. Завтра у них снова съемки. На этой неделе Бобби ездил встречаться с родными и друзьями четырех девушек, чтобы потом отправить еще одну из них домой, а после этого он поведет их знакомиться со своей семьей. Там будут его мама, папа, бабушка, тетушка, племянники - все дорогие Бобби люди, чье мнение для него имеет значение. Возможно, им понравится кто-то из девушек. Возможно, кто-то из них уже нравится Бобби… Он ведь водил их на свидания и всякое такое. И не посидеть на холодном парапете у реки под осуждающими взглядами какого-то аджоси, решившего порыбачить, а на настоящие, серьезные свидания: ужинать в башню N, в парк аттракционов - покататься на колесе обозрения, даже на урок каких-то парных танцев, хотя в сознании Ханбина Бобби и парные танцы были друг от друга максимально далеки. - Ты бы позвал меня на колесо обозрения? Судя по звуку, картошка от этого вопроса идет Бобби не в то горло. Он долго кашляет, пока Ханбин бестолково пытается хлопать его по спине, сдуру позабыв, что Юнхен строго-настрого велел никогда так не делать, если вдруг кто-то подавился, а потом хрипит: - Нет, не позвал бы. Рука Ханбина вздрагивает и замирает, так и не коснувшись Бобби снова. Вот значит как. Он не сказать, чтобы удивлен или обижен, просто отмечает это очередной галочкой в списке “почему у тебя нет шансов, чувак”. За последние несколько недель, когда Бобби вдруг резко стало в его жизни довольно много, Ханбин почти забросил этот список, начав составлять новый под названием “почему у тебя есть шансы, чувак”, но, видимо, поторопился. Забыл что-то, что обычно по-быстрому перепихиваются и строят отношения все-таки с разными людьми. - Понятно, - пальцы мелко подрагивают, Ханбин зажимает их между коленями, и Бобби, наконец откашлявшись, смотрит на него как-то странно. - А что, ты хочешь сходить со мной на колесо обозрения? - Нет. Получается слишком резко и быстро, но Бобби просто пожимает плечами в ответ: - Ладно. Пока он, хмуря брови, сосредоточенно выбирает картофель фри из пакетика в скомканной неуютной тишине, Ханбин с преувеличенным интересом изучает отсутствующие сообщения на своем телефоне. До будильника еще целый час. Может быть, было бы лучше, если бы он сейчас спал, не имея возможности задавать тупые вопросы, чтобы разрушить ими атмосферу. Иногда ему кажется, что какими-то кармическим образом группа BigBang записала песню Лузер специально для него и про него. Ханбин не удерживается от тяжелого, как вся гора Намсан, вздоха, и чувствует, как в этот же момент в его губы тычется что-то мягкое и жирное - это Бобби в качестве утешения пихает ему в рот картошку. Картошка размякшая и остывшая, но все равно немного помогает перебить гадостный привкус на языке. - Я боюсь высоты, - говорит Бобби неожиданно. Его лицо оказывается близко, когда Ханбин удивлённо поворачивает голову - так близко, что видно, как плохо он сегодня побрился, а еще можно различить еле заметный маленький шрам над его бровью ближе к носу. Ханбин раньше как-то не обращал на него внимания: Бобби был залипательный сам по себе и выделять в нем какие-то отдельные черты сразу не получалось. Теперь он смотрит на этот шрам, как на божественное откровение, поэтому смысл сказанного доходит до него не сразу. - Что, прости? - Я боюсь высоты, - повторяет Бобби спокойно и твердо, глядя Ханбину в глаза, как будто очень хочет, чтобы тот осознал эту мысль. - Поэтому мне бы никогда в жизни не пришло в голову самому добровольно лезть на эту хренову адскую машину. - Зачем ты мне это говоришь? Вместо ответа Бобби подается вперед и коротко касается губ Ханбина своими. Становится так тихо, как будто весь Сеул, а может быть, даже весь мир и вся вселенная заодно замирают в этот момент - или это просто сердце Ханбина начинает стучать так сильно, что перекрывает все остальные звуки и заглушает его собственные упаднические мысли. Он вцепляется в ворот футболки Бобби, не давая ему отстраниться, сам тянется за следующим поцелуем, и Бобби судорожно прижимает его к себе в ответ. Бобби всегда целуется как в первый и в последний раз: мокро, немного беспорядочно, но при этом очень классно. Окружающий мир отходит на задний план, и даже если сейчас откуда-то вывалится репортер Диспатча и начнет фотографировать их со всех ракурсов, вряд ли это будет иметь хоть какое-то значение. Ханбин не знает, сколько проходит времени, забывает отсчитывать мгновения и удары сердца, но, когда они отстраняются друг от друга, аджоси с удочкой все еще стоит у воды и очень сосредоточенно смотрит на поплавок. - Хороший, видимо, клев сегодня, - задумчиво говорит Бобби, и Ханбин неуверенно хмыкает в его плечо. От настоящего Бобби пахнет почти так же, как от его толстовки, только вкуснее - Ханбин рассеянно водит носом по его шее, и тот в ответ издает смешные довольные звуки. Он пока не до конца уверен, что так можно, но, кажется, Бобби нравится. Возможно, Ханбин всё-таки правильно понял, что тот хотел ему сказать. У него хорошо получается иметь дело только со словами, написанными на бумаге, но хочется верить, что в этой тетради с лирикой они хотя бы на одной странице - пусть пока и не готовы ничего произносить вслух. - Не планируй ничего на послезавтра, - просит Бобби, когда они позже подъезжают к дому Ханбина. Утро всё-таки наступает, неумолимое, как обычно, начинается новый день, в котором у каждого из них есть другие дела и другие люди. Ханбин даже рад этой передышке, ему нужно заново пережить и обдумать все, что произошло сегодня, иначе он взорвется изнутри. Он кивает в ответ и берется за ручку, но, в последний момент передумав, разворачивается и быстро целует Бобби в щеку. И выскакивает из машины, приложившись макушкой о крышу, но все равно успевает заметить, что Бобби с глупой улыбкой трогает пальцами место, которого коснулись его губы.