Холостяк

- Да что с тобой сегодня? - удивленно спрашивает режиссер, когда Бобби в очередной раз путает имя девушки, про которую сейчас должен на камеру рассказывать что-то душевное. Бобби виновато улыбается уголком рта и неопределенно пожимает плечом. Вообще-то ему не дает покоя спонтанная мысль, которая пришла в голову во время утреннего душа, и теперь преследует его с навязчивостью пьяного Чжунэ, но признаваться в этом не стоит. - Простите. Давайте попробуем еще раз. Съемочный день близится к кульминации. Бобби торчит на площадке с шести утра; от того, что ему удалось поспать всего три часа, в голове шумит и обмен информацией между внешним и внутренним миром происходит с помехами. Он успел выпить уже два стаканчика кофе, заработал приступ тахикардии, но так толком и не взбодрился, и, несмотря на все старания пожилой улыбчивой визажистки, тщетно пытавшейся придать его лицу положенное здоровое сияние, вид на экране у него все равно довольно бледный. Режиссер, закончив смотреть только что отснятый материал, делается угрюм и задумчив. Бобби понимает его - они тут собрались, чтобы продавать людям романтику и любовь, но с таким героем-любовником получается не очень убедительно. Он обмахивается воротом спонсорской футболки и тоскливо думает, что лучше бы отправился на какой-нибудь “Закон Джунглей”, выживать среди жуков и дикой природы. Вряд ли мыться из бутылки с водой было бы труднее, чем запомнить имена девушек, которых от выпуска к выпуску выбирает за него целая команда людей. Гул голосов усиливается, и, повернув голову на звук, Бобби видит, как из-за угла, кланяясь, появляется Ханбин в сопровождении менеджера. В лучах закатного солнца его светлые волосы приобретают нежный розовый подтон, а со зрением Бобби происходит что-то непонятное. Он одновременно видит все и очень четко, словно сидит перед экраном в кинотеатре, и как будто сквозь туман. Сердце совершает ненормальные кульбиты и, черт, наверное, не нужно было пить столько кофе, потому что пульс опять начинает частить, а когда Ханбин, заметив его взгляд, неуверенно улыбается, и вовсе устремляется куда-то вверх. Ни у кого еще Бобби не видел настолько красивой улыбки. Возможно он посвятит ей свой следующий альбом. Возможно, ради разнообразия он даже споет для большей лиричности. Он провожает Ханбина взглядом, когда того уводят в сторону гримеров, и еще раз взвешивает свое спонтанное решение, но только укрепляется в намерении его осуществить. Возможно, даже прямо сегодня. Они так и не успевают толком переговорить: Бобби нужно доснять свой дневник, Ханбину - подготовиться. Он не особо помнит, как всё-таки умудряется завершить бессмысленный монолог, но, когда его отпускают с миром, так и не добившись большего, на розовый сад, где проходит съемка, опускается темнота. Вместе с темнотой зажигаются сотни белых огоньков вдоль аккуратных дорожек. Воздух одуряюще и сладко пахнет, Бобби немного ведет от этого запаха, от Ханбина, который идет к беседке, увитой цветами - очень сосредоточенный, серьезный и немного неземной. Сбоку что-то шуршит, и, повернув голову, Бобби видит зеркальный объектив камеры, нацеленный прямо на него. Оператор смущенно пожимает плечами, торопливо отходит, едва не спотыкаясь, и бормочет что-то про хороший кадр. Бог с ним, думает Бобби, пусть хоть один хороший кадр будет за сегодня, главное, чтобы никто не понял, на кого он тут смотрит с открытым ртом. С ним раньше никогда такого не случалось. Не то чтобы он за пределами экрана был таким уж крутым мачо, но его всегда окружало достаточно много красивых людей, и все-таки ни один не вызывал такого щемящего чувства восторга, как Ханбин. Тот не делает ничего особенного, но с самой первой встречи от него не получается отвести взгляд. Как от моря. Или от огня. Бобби едва дожидается конца съемок, и, кажется, все, включая ребят, просто выполняющих на площадке мелкие поручения, выдыхают, когда слышат заветное "закончили". Он отправляет своего менеджера домой и проявляет чудеса стелс-мастерства, чтобы ускользнуть быстрее, но все равно едва не упускает Ханбина - машина того уже почти успевает отъехать со стоянки. Наверное, у менеджера, сидящего за рулем, прибавляется несколько седых волос, когда Бобби бросается ему едва ли не под колеса, но иногда приходится идти на рискованные поступки. - Бобби? Что-то случилось? Ты, хочет сказать Бобби. Ты случился. Но вместо этого говорит: - Не хочу ждать до завтра. Бобби вообще плохо умеет ждать, особенно, когда его накрывает таким отчаянным вдохновением. Тем же, что толкнуло его в самом начале подкатить к Ханбину - и остается надеяться, что сейчас оно поможет вывести их отношения на совсем другой уровень. Ханбин нервно облизывает губы и косится на менеджера, который только вздыхает: - На сегодня расписания больше нет. Даже смешно, что он при этом смотрит на Бобби так, словно отпускает на свидание свою дочь-старшеклассницу, а не взрослого мужика двадцати четырех лет, и, случись что, прострелит Бобби яйца из ружья. Бобби бы и правда посмеялся, но разница в габаритах отбивает желание шутить. Ханбин торопливо запихивает в карман телефон, достает с заднего сиденья коричневую кожаную сумку и неловко выбирается на улицу. Он не успел переодеться после съемок, и его подведенные глаза, кажется, смотрят Бобби прямо в душу, так, что того бросает в удушливый жар. Как будто ему и правда снова семнадцать. - Привет, - глупая улыбка сама собой расплывается на лице, Бобби ничего не может с ней поделать. - Это тебе. Пришлось подключить все свое обаяние, чтобы заполучить у аджуммы-смотрительницы сада эту розу, но улыбка, вспыхнувшая на лице Ханбина, определенно стоит усилий. За его спиной менеджер очень выразительно закатывает глаза и поворачивает ключ в замке зажигания. Они следят за тем, как машина, мигнув напоследок фарами, выезжает со стоянки, а потом Бобби тянется и берет Ханбина за руку. Ладонь в его ладони широкая и теплая, немного меньше, чем у него самого. Пальцы Ханбина едва уловимо дрожат, пульс под кожей начинает биться чаще, когда Бобби осторожно гладит выступающую косточку на запястье, и сердце самого Бобби тоже наращивает темп. Это гораздо интимнее, чем секс, они как будто наконец идут в правильном направлении, с которого и нужно было начинать. И хотя Бобби и сейчас преследуют мысли о Ханбине, о его губах, руках, шее, секс в подсобных помещениях больше не кажется чем-то правильным. С чего он вообще когда-то решил, что это удачная идея? - Идем? - Ханбин осторожно сжимает его пальцы. - Мы ведь куда-то собирались? Или останемся тут? - Что? Нет, конечно, идем, - приходится приложить заметное усилие, чтобы отпустить его руку, но стоять так посреди хорошо освещенной парковки - плохая идея. Съемочная команда уже собирается рядом с автобусом развозки, и на них с Ханбином кидают любопытные взгляды. В машине они молчат, Ханбин рассматривает освежитель воздуха в виде единорога так, словно видит его в первый раз, Бобби сосредоточенно переключает треки на телефоне, пока не останавливается на Epik High. Голос Табло заполняет пространство и тишина больше не кажется такой звенящей. - Куда мы едем? - спрашивает Ханбин, когда Бобби выруливает на широкую улицу. В его голосе нет настороженности, только интерес, и это, наверное, хороший знак, но Бобби неожиданно становится не по себе. Вдруг он поторопился? - Я хочу показать тебе одно место, - у него от напряжения начинает даже колено подрагивать. - Оно… оно хорошее, надеюсь, тебе понравится. Ханбин согласно мычит, а на светофоре Бобби чувствует, как горячая ладонь сжимает его бедро, успокаивая, и почти сразу исчезает. В полумраке салона не очень хорошо видно, но, кажется, уши у Ханбина горят, хоть он и смотрит вперед, как будто ничего не случилось. Бобби целует его на следующем светофоре, и у него мурашки бегут по коже от того, как охотно Ханбин отзывается на каждый поцелуй. Он едва не пропускает момент, когда загорается зеленый и готов жать на газ, пока машина не взлетит, переполненная его эмоциями как воздушный шарик - гелием, но ни за что не станет подвергать Ханбина такому риску. В голове восхитительно легко и пусто. Съемочный день закончился и шоу вместе с ним, а здесь, сейчас, начинается настоящая жизнь. И, может быть, идея Бобби дурацкая и он потом о ней пожалеет, но он к этому готов. Его сердце готово. И это - самое главное. *** Бобби ловит Ханбина за рукав раньше, чем тот успевает отстегнуться. - Стой, погоди, мне надо кое-что сказать. Ресторан, у которого он припарковал машину, называется "Крошка осьминог", и сквозь высокие стекла витрины видно, что сегодня вечером посадка опять полная. Но столик для Бобби зарезервирован всегда, и это то, о чем стоит Ханбина предупредить. Тот цепляется за ремень безопасности, и Бобби очень внимательно следит за выражением на его лице, когда говорит: - Это ресторан моих родителей. И они по вечерам всегда в зале. Он осторожно кладет свою ладонь поверх руки Ханбина. - Если тебе кажется, что еще слишком рано, я пойму. Ханбин смотрит на свои колени так внимательно, как будто на них написаны ответы на все главные вопросы мироздания, и нервно кусает губы. - Ханбин? - Почему? - спрашивает Ханбин очень тихо. - Почему что? - Почему ты меня сюда привез? И правда, почему? Бобби не то чтобы много анализировал свое решение, но, если подумать, на следующей неделе ему придется привести к своей семье несколько девушек, которые ему абсолютно безразличны, и терять особо нечего. - У нас лучший самгепсаль в городе, - он видит слабую улыбку, но такой ответ Ханбина явно не устроит. - А еще я подумал, что будет здорово познакомить семью с кем-то… С кем-то, кто мне действительно нравится. Бобби говорит то, что думает - как привык, - и не жалеет о сказанном, потому что нет смысла жалеть о правде. Ему не нужны свечи и розы, потому что это все мишура, а настоящие чувства в таких моментах - как в тот раз, когда Ханбин впервые поцеловал его безо всякого предупреждения. Мино вчера сказал ему, что Ханбин плохо понимает намеки, что ему нужны слова - что ж, в них Бобби недостатка никогда не испытывал. Если понадобится, он будет говорить, пока не охрипнет. Он упрямо не отворачивается, поэтому видит, как выражение на лице Ханбина из настороженного становится расслабленным. Щелкает пряжка ремня безопасности, на щеку Бобби ложится прохладная ладонь, а чужие губы касаются его губ - так мягко и медленно, что внизу живота что-то болезненно сжимается. Ханбин еще никогда не целовал его так. - Подождешь минуту? - дыхание Ханбина тепло касается его губ, потом щеки. - Я быстро. Он выскальзывает из машины раньше, чем Бобби снова обретает дар речи, которым так гордился всего несколько минут назад. Не он ли тут собирался говорить, пока не охрипнет, а в итоге онемел всего лишь от одного поцелуя? Вопреки обещанию, Ханбина нет достаточно долго: Бобби успевает немного выдохнуть, попить воды и даже покурить. В открытое окно тянет свежим ночным воздухом, слышно обрывки музыки, в одном из которых он смутно узнает свою собственную песню. Бобби откидывается на подголовник, прикрывает глаза и улыбается во весь рот. Жизнь всё-таки хороша. - Привет. Вернувшийся Ханбин двумя руками прижимает к животу большую красиво упакованную корзину. Бобби догадывается, для чего - или для кого - она, и едва не начинает нервно смеяться. Кажется, это действительно знакомство с родителями, без шуток, хотя он не ожидал такой щепетильности. - Я готов, - Ханбин переминается с ноги на ногу и явно ни черта он не готов, но скорее откусит себе язык, чем признается. - Конечно, лучше бы ты предупредил меня заранее… - В следующий раз предупрежу, - сигнализация коротко пикает, Бобби старательно расправляет брюки и рубашку и осторожно убирает челку со лба Ханбина. - И что ты тогда будешь делать? - Испеку печенье, - Ханбин отстраняется, первым идет ко входу, и, только нагнав его у дверей, Бобби понимает, что это была не шутка. - Чживон-и, сынок! Удивительно, но каким-то образом мама всегда чувствует, что это он пришел. Она спешит к ним от стойки, маленькая и очень взбудораженная, как любая мать, чей блудный ребенок нагрянул повидаться без предупреждения, и сразу же заключает Бобби в объятия. - Ты не говорил, что собираешься заглянуть! Да еще и не один. - Мам, это Ханбин, и мы оба ужасно голодные. Бобби специально не обозначает никаких связей типа "друг" или "коллега" и получает задумчивый взгляд в ответ. Мама несколько мгновений изучает Ханбина, задумчиво и внимательно, а потом улыбается своей широкой теплой улыбкой. - Добро пожаловать, Ханбин. Ханбин вежливо кланяется на девяносто градусов, вручает свою шуршащую корзину со снедью, и мама с охами и ахами убегает куда-то в сторону кухни. "Ты только погляди, дорогой, какой подарок принес нам Ханбин", - разбирает Бобби ее голос. "Ханбин, какой Ханбин?". Папа судя по звукам что-то увлеченно готовит и дальше разговор прерывает шипение и шкворчание, от которых у Бобби начинает урчать в животе. Рядом с кухней есть небольшой закуток, отгороженный ширмой от остального зала - к нему Бобби ведет Ханбина. Любопытные взгляды следят за ними, но Бобби давно привык их не замечать. Кто-то уже наверняка пишет в соцсети, что видел их сегодня вместе. - Ты в курсе, что нас в интернете называют “дабл би”? - интересуется Бобби, когда они устраиваются за низким столиком. Ханбин болезненно морщится. - Чжинхван меня неделю в покое оставить не мог. Все прикалывался, что в конце ты подаришь розу мне. У Бобби дёргается рука, вода из кувшина льется на стол, а не в стакан, и он торопливо начинает собирать ее салфетками. Вообще-то он рассматривал такую вероятность. Не совсем серьезно, потому что это было бы профессиональным суицидом, но все-таки… - В конце дарят кольцо. - Да. Я знаю. Что-то в его голосе заставляет Бобби поднять глаза, но Ханбин уже с подчеркнутым интересом изучает рисунок на ширме. - Ханбин… - Я ужасно хочу жрать, - перебивает его Ханбин. - Ты что-то говорил про то, что у вас лучший самгепсаль в городе? - А то и в стране. Сейчас мама все принесет, сам попробуешь. Словно в ответ на его слова в закуток вплывает гигантский поднос, уставленный мисками и тарелками с едой, но за ним появляется не мама, а Донхек. Бобби едва сдерживает стон - в совсем порыве он совсем забыл, что сегодня Донхек вызвался помогать в ресторане. Он любит Донхека всей душой, но тот еще помнит лихие времена, когда Бобби считал, что неделю не менять трусы - это хип-хоп, а потому может быть потенциально опасен. Остается только верить, что как настоящий бро, он не станет с ходу выбалтывать все позорные воспоминания. - Привет, - говорит Донхек, ловко расставляя посуду на столе. - Меня зовут Донхек, а ты - БиАй. Я твой большой фанат! Голосовал за тебя. - Донхек! Прости, он мой друг детства и ... - Все в порядке, - на лице Ханбина выражение становится неожиданно застенчивым, и Бобби готов простить за это весь позор, настоящий и будущий. Смущенный Ханбин - это что-то, чего он еще не видел. - Спасибо. - Рад знакомству, - Донхек умильно, как бабушка, склоняет голову и прижимает поднос к груди. - Загляну еще к вам попозже, поболтаем. Он действительно возвращается позже, с мясом, тонко нарезанным для самгепсаля, и так и остается. Потом к ним присоединяются мама и невестка Бобби с маленьким племянником. Кажется, Ханбин завораживает и Раона тоже, потому что малыш весь вечер так и сидит рядом с ним, а после и вовсе засыпает, привалившись к его руке. Они засиживаются далеко за полночь, и кажется, что Ханбин всегда был частью семьи. В ресторане за ширмой тихо, он уже давно закрыт, папа с Чжиуном, подготовив кухню на завтра, тоже приходят. Ханбин недурно разбирается в корейской классической литературе, у них с папой завязывается на эту тему оживленный разговор, и Бобби невольно улыбается, прислушиваясь. Ему давно не было так спокойно. Он старается не очень заметно клевать носом, но целый день съемок дает о себе знать - разговор в какой-то момент превращается в отдаленный гул, реальность начинает уплывать. От удара лбом об стол Бобби спасает Ханбин, вовремя придержавший его за плечо. - Кажется, пора расходиться, - смеется мама. - Уже очень поздно, детям пора спать. На прощание им с Ханбином достаются одинаково крепкие объятия, и теплое мамино: - Он замечательный, - которое она говорит, пока Ханбин с папой обмениваются читательскими рекомендациями напоследок. Бобби кидает в их сторону короткий взгляд и так же тихо отвечает: - Да. Я знаю. На улице он опять отдает Ханбину свою куртку, потому что давно заметил, что тот легко замерзает, и едва подавляет широкий зевок. - У тебя славная семья, - Ханбин улыбается уголками губ. - Это был прекрасный вечер. Они останавливаются у машины, Бобби тянется за ключами, но потом передумывает. - Я живу тут неподалеку, - он смотрит Ханбину в глаза, но не может ничего толком прочитать по его лицу, поэтому продолжает на свой страх и риск. - И я бы сказал, что слишком устал, чтобы вести машину, но это будет выглядеть, как предлог, поэтому… В общем… Кхм… Может, останешься на ночь? Последнюю фразу Бобби выпаливает на одном дыхании и тут же собирается провалиться под землю от стыда, потому что в его возрасте несолидно заикаться и краснеть перед кем-то. Пусть даже этот кто-то - Ким Ханбин. - Если ты откажешься, я отвезу тебя домой, - почему бы и не выставить себя ещё большим дураком, да? Ханбин смотрит на него задумчивым долгим взглядом, а потом медленно кивает: - Надеюсь, у тебя найдется запасная футболка, - и Бобби едва не умирает от облегчения. Уж чего-чего, а футболок у него дома хватает. *** В тишине собственной квартиры, пока Ханбин принимает душ, у Бобби наконец появляется свободная минута, чтобы начать паниковать. Весь вечер он просто плыл по течению, но сейчас до него доходит, что Ханбин в его квартире, что он собственноручно познакомил его со своей семьей, и от этих мыслей никак не получается усидеть на месте. Бобби вскакивает с дивана, наворачивает вокруг несколько кругов и снова плюхается на него, закрывая лицо руками. Раньше Бобби случалось приводить к себе людей: из всех его нескромных апартаментов они обычно видели спальню и еще кухню - мама достаточно хорошо воспитала Бобби, чтобы он не выставлял людей из своей жизни, не напоив их предварительно кофе. Но с Ханбином все по-другому, потому что Бобби не все равно. У него начинает кружиться голова от мысли о Ханбине в его спальне, в его кровати, и от того, что можно будет наконец-то никуда не спешить. Он сгибается, словно получив удар под дых, и сильно трет руками лицо. Надо успокоиться. - Все в порядке? С мокрыми волосами, торчащими в разные стороны, Ханбин выглядит очень юным и немного нелепым. Футболка и штаны Бобби ему совсем немного велики - размер у них примерно одинаковый, но Ханбин как будто тоньше, изящнее, и от того, что на нем его вещи, Бобби становится совсем нехорошо. Что-то он вообще не в порядке. - Да, - тем не менее врет Бобби, поднимаясь на ноги, и малодушно отводит глаза. - Устал просто. Пойду, наверное, тоже помоюсь. Он думает, что сбегает, но сбежать не получается. В ванной комнате еще тепло от пара и можно уловить нотки цитруса и специй. Так теперь должно пахнуть от Ханбина. Бобби представляет этот запах на его коже и ему кажется, что он сейчас взвоет. Несколько недель воздержания не пошли ему на пользу. Он торопливо раздевается и долго стоит под теплыми струями воды, пытаясь отдышаться. Слишком много впечатлений, слишком мало сна. Закончив, он кое-как запихивает одежду в корзину для белья, наводит порядок на полке под зеркалом, расчесывается, протирает кран и, наконец осознав, что просто тянет время, выходит. Ханбин сидит на самом краю дивана, напряженный и вытянутый, и невидящим взглядом смотрит в панорамное окно, на разноцветные огоньки неспящего города. Услышав шаги, он поворачивает к Бобби бледное лицо и не очень уверенно улыбается. - Красивый вид отсюда. - Ага, - Бобби даже не пытается делать вид, что смотрит в окно, и, не подумав, брякает: - Из спальни еще лучше. Ханбин разглядывает его несколько долгих секунд блестящими черными глазами, а потом начинает смеяться как ненормальный, как будто в жизни не слышал шутки смешнее. И Бобби вдруг понимает, что его больше не трясет, напряжение отступает. Он улыбается Ханбину, протягивает ему руку. - Хочешь взглянуть? И видит, что у Ханбина в глазах пляшут искры, когда тот сжимает его ладонь и говорит: - Конечно. Обожаю красивые виды. *** Вопреки собственным желаниям, оказавшись в одной постели с Ханбином, Бобби начинает отчаянно зевать. Весь съемочный день наваливается разом, не помогает даже то, что Ханбин лежит на его груди - от него идет уютное тепло, из-за чего в сон клонит еще сильнее. - Спи, - Ханбин тихонько фыркает и отстраняется, когда Бобби пытается не открывая глаз найти его губы. - Это подождет. - Сон тоже подождет, - это заявление прерывает такой широкий и отчаянный зевок,что Ханбин только скептически хмыкает и начинает потихоньку сползать в бок, но Бобби только крепче прижимает его к себе. - Нет. Останься. - У тебя все затечет, - предупреждает его Ханбин. Но все-таки остается, возится, устраиваясь удобнее, и, наконец, замирает, прижавшись щекой к его груди, и что-то ворчит, но Бобби уже не разбирает, провалившись в сон. Когда он просыпается, небо уже начинает светлеть, здания за окном прячутся в голубоватой рассветной дымке. Ночью Ханбин все-таки сполз с него и теперь спит, приоткрыв рот и завернувшись в одеяло так, что видно только лицо. Почему-то считается, что во сне люди становятся красивыми, но у него вид скорее нелепый - и в то же время ужасно милый. Бобби осторожно, чтобы не потревожить, выбирается из постели и шлепает босиком до уборной, а потом едва ли не бегом несется обратно, в сонное, уютное тепло. Он осторожно гладит Ханбина по порозовевшей щеке, и тот приоткрывает один глаз. - Надеюсь, ты хотя бы помыл руки, - но не отстраняется, а наоборот, выпутывается из своего одеяльного кокона и подкатывается ему под бок. Бобби приподнимает свое одеяло, обнимает Ханбина, и тот довольно выдыхает. От его волос все еще немного пахнет сандалом и специями. - Спи, - Бобби прижимается губами к виску Ханбина и осторожно отодвигается, чувствуя, что от его запаха, от того, какой он горячий сквозь одежду, начинает приходить в слишком уж сильный восторг. Маневр не удается: Ханбин упрямо подползает ближе, закидывает ногу ему на бедро, и до Бобби наконец доходит, что не он один тут страдал от многонедельного воздержания. Ханбин лежит рядом с ним в рассветных сумерках, раскрасневшийся, встрепанный, с упрямо закушенной губой, и сейчас он - самый красивый человек на всем белом свете. Бобби прижимает его к матрасу и целует тягучими, медленными поцелуями, потому что сегодня у них есть все время мира, спешить не нужно и нет желания. Ханбин тяжело, сбивчиво дышит, впиваясь пальцами в его плечи. - Ты не против? - шепчет Бобби, подцепляя край футболки и получает в ответ едва заметный кивок. Вообще-то он ни разу толком не видел Ханбина голым, ему ужасно хочется его раздеть и разглядеть как следует. Кожа под пальцами горячая и гладкая, Бобби неторопливо ведет по ней ладонями вверх, собирая футболку складками у самой шеи, касается губами черной вязи букв на плече, но не может никак сообразить, что там написано. - Бобби, - выдыхает Ханбин нетерпеливо. - Прости, прости. Он стягивает футболку до конца, и замирает, не в силах отвести взгляд, видит сразу слишком много и одновременно никак не может как следует ничего разглядеть. - Oh holy shit… Ханбин как будто весь светится изнутри. Он тяжело ловит воздух приоткрытым ртом, и черт бы побрал Бобби, если он в своей жизни видел что-то более восхитительное. - Теперь ты. Пальцы сжимают майку на его груди, и Бобби послушно снимает ее и отбрасывает куда-то в сторону, на пол. Ханбин за шею тянет его на себя, заставляет опять лечь сверху. Голая кожа соприкасается с голой кожей, от этого ощущения мурашки бегут по загривку. Ханбин ловит его губы своими и целует, пока кровь не начинает стучать в ушах, мешая разобрать короткие, тихие стоны. Вчера после душа он не надел белье, и теперь их разделяет только тонкая ткань, которая почти ничего не скрывает. Бобби сжимает член Ханбина через нее и с удовольствием смотрит на проступающее мокрое пятно. - Разденешь меня? От этого вопроса температура его тела, кажется, достигает критической. Дрожащими руками Бобби помогает Ханбину избавиться от штанов, потом торопливо и потому неловко выпутывается из своих. Его запоздало начинает трясти, во рту пересыхает. Хочется всего и сразу, мысли путаются в голове, пока он, перегнувшись, шарит под кроватью в поисках. Черт, да где же он? Пальцы, наконец, нащупывают гладкий пластик бутылки, успевшей изрядно запылиться. Ага, вот. Ханбин, приподнявшись на локтях, следит за его манипуляциями и, когда Бобби выпрямляется, в его глазах вспыхивает что-то темное и голодное. Он откидывается на подушку, раздвигая колени, и от такого недвусмысленного приглашения мозг просто отключается. Сердце стучит как бешеное. Бобби выдавливает на пальцы смазку, едва не забывает ее разогреть, и все это время чувствует взгляд Ханбина из-под опущенных ресниц. Первый палец входит легко и становится понятно, почему Ханбин вчера так долго принимал душ. Мышцы на его животе сокращаются, поджимаясь, Бобби слышит короткий, тихий вдох, и терпеливо ждет, давая ему привыкнуть. Боже, как он давно мечтал об этом. Ощущение такое, словно у них все происходит в первый раз: откуда-то из прошлой жизни, когда секс был просто сексом, Бобби помнит, каким Ханбин может быть горячим, но с удивлением открывает для себя это заново, с совершенно другой стороны. - Бобби... Бобби решает рискнуть, добавляет второй и третий пальцы сразу, и получает в ответ неожиданно высокий и громкий стон. Ханбин, выгибаясь, подается вперед, и эта картина навсегда остается у Бобби в памяти и, скорее всего, еще долго не будет давать ему спокойно спать по ночам. У него таких уже набралась целая галерея. Он наклоняется, ведет языком по открытой шее, прихватывает зубами сережку в мочке уха и двигает пальцами сильнее, быстрее и глубже, пока звуки, которые издает Ханбин, не сливаются в один. Бобби ловит их губами и едва разбирает протяжное “пожалуйста”, а потом чувствует пальцы на своем запястье и осторожно убирает руку. - Давай. На мгновение Бобби теряется, пока пытается панически собрать вместе разбегающиеся мысли и вспомнить, куда дел презервативы. Кажется, несколько лежит в кошельке, но его и диван в гостиной, где осталась сумка, разделяет по ощущениям целая вселенная. Он все-таки делает попытку подняться на неверных ногах, но Ханбин ловит его за руку. - Не нужно, - он отчаянно краснеет, но смотрит уверенно и прямо. - Можно… можешь так. Бобби кажется, что он сходит с ума. Он медлит, и Ханбин садится на постели, обнимает его руками и ногами, прижимается всем телом. Бобби чувствует все разом - твердые мышцы на его груди, крепкие руки, член, упирающийся в живот, теплое, прерывистое дыхание на своем плече. Ханбин оставляет короткие влажные поцелуи на его ключицах, шее, линии челюсти, и, наконец, губах. Он целует Бобби с щемящей, невозможной нежностью, и осторожно опускается обратно на простыни. - Давай. Пожалуйста… Уже совсем светло. Косые солнечные лучи ложатся на напряженное лицо Ханбина, на складку между его бровей, которую Бобби целует, пока осторожно толкается в него. - Ты в порядке? - Да. Он не собирался спешить, хотел делать все обстоятельно, но как тут удержаться, когда так горячо и классно? Бобби не уверен, что протянет долго, не сейчас, когда Ханбин сжимает его бока коленями и позволяет себе стонать во весь голос. Он впервые такой расслабленный и открытый с ним, и от этого Бобби окончательно теряет голову. Слишком хорошо, чтобы медлить, слишком хорошо, чтобы останавливаться. Ханбин впивается пальцами в мышцы на его руке до боли и двигается с ним в такт, дышит в такт, в едином ритме, как будто они пишут один трек на двоих. Теперь все правильно, так, как должно было быть с самого начала. Он чувствует, как Ханбин под ним напрягается, запрокинув голову, как по его телу проходит крупная дрожь. Его брови опять съезжаются у переносицы, выражение на лице становится болезненным - а потом он весь обмякает. Бобби смотрит на его расслабленное лицо, покрытое испариной, ловит на удивление ясный взгляд и с поразительной отчетливостью осознает, что влюбился так, как не влюблялся ни в кого и никогда. Кажется, он говорит что-то, но сам толком не понимает, что. Ладони ложатся на его щеки, Ханбин приподнимается, прижимается своими восхитительными искусанными губами к его губам, и Бобби глухо стонет в его рот, кончая. Fuck. Ему требуется целая гребаная вечность, чтобы прийти в себя. Ханбин все еще лежит под ним, разомлевший и горячий, и прижимает его к себе с такой силой, словно боится, что сейчас Бобби вскочит и убежит. - Это правда? То, что ты мне сказал? Нужно, наверное, что-то сказать, подумать, не проебался ли он, не испортил ли все своим несвоевременным признанием, но сил нет и не осталось ни единой связной мысли в голове, поэтому Бобби просто кивает и зарывается носом в его шею. Он почти засыпает снова, убаюканный глухими и ровными ударами чужого сердца под щекой, и уже на грани сна слышит тихое: - Я тоже. *** Следующие несколько недель размываются в один долгий период, в который они с Ханбином лихорадочно выискивают в своих расписаниях возможность хотя бы ненадолго увидеться друг с другом. Съемки идут почти каждый день, Бобби не успевает толком уснуть, а уже пора просыпаться и снова ехать на площадку. Его изматывает необходимость изображать заинтересованность в процессе и все меньше получается выдавливать из себя искренность. У Ханбина начинается подготовка к выпуску нового альбома, он круглыми сутками пропадает в студии, и, судя по синеве вокруг глаз, не спит вообще. После предпоследнего отбора им удается урвать несколько часов, но они оба такие вымотанные, что, оказавшись у Ханбина дома, просто вырубаются под бормотание фильма, сюжет и название которого Бобби не запоминает. Возможно, это даже неплохо. Бобби подспудно волновался о том, как Ханбин справится с тем, что он проводит столько времени с участницами шоу, но у того просто не остается ни времени, ни сил на тревогу. А через несколько дней после начала съемок финального эпизода Бобби понимает, что вообще его недооценил. Это один из редких моментов, когда у них обоих расписание заканчивается довольно рано. Они сидят в джакузи у Бобби дома, Ханбин, кажется, дремлет, откинув голову Бобби на плечо, пока Бобби бездумно рисует узоры на его груди. Теперь он знает, что размашистые буквы татуировки складываются в слово “Нигилизм” - он обводит их подушечкой пальца и получает в ответ довольное “мммм”. Ханбин трется щекой об его плечо, и Бобби целует его в мокрые волосы на макушке. - Когда все это закончится, - бормочет Ханбин не открывая глаз, - запрусь дома и не буду никуда выходить целую неделю. - Надеюсь, вместе со мной? - Нет, найду себе компанию поинтереснее, пока ты будешь в свадебном путешествии. Ай. Бобби осторожно зализывает место на его плече, которое только что укусил. - Не будет никакого свадебного путешествия, ты же знаешь. - Я знаю, - Ханбин выпрямляется, чтобы взглянуть ему в глаза. - Иначе не шутил бы об этом. Я верю тебе, Ким Чживон. Больше они эту тему не поднимают. Но не говорить не обязательно означает не думать. Бобби размышляет о доверии и ответственности, пока стоит рядом с белоснежным камином, к которому ведет такая же белоснежная дорожка, и еле удерживается от того, чтобы начать нервно обрывать цветы, лежащие на каминной полке. Финальная сцена. Волноваться не о чем, но сердце Бобби почему-то все равно стучит как ненормальное. В кармане его черного пиджака лежит обтянутая бархатом коробочка с кольцом - тяжелая, как камень, Бобби время от времени нервно прикасается к ней через ткань. Вдох-выдох. Это всего лишь шоу. Он никому ничего не должен. Он на мгновение зажмуривается, а когда открывает глаза, его взгляд снова, как магнитом, притягивает к одной-единственной точке. Туда, где прислонившись спиной к стене, стоит Ханбин. У Ханбина есть супер-способность потрясающе выглядеть в любых вещах, надетых на него стилистами, и сегодняшний строгий деловой костюм - не исключение. На серой ткани пиджака краснеет пятно георгина, который Бобби подарил ему утром, когда забирал из дома, чтобы вместе поехать на съемки. Ханбин не делает ничего особенного, просто стоит, рассеянно глядя на все и ни на что сразу, и по его пустому лицу можно прочитать гораздо больше, чем по открытой книге. Бобби понимает, что сейчас все испортит. - Начали! Мельтешение вокруг замирает по команде режиссера, и двери распахиваются, впуская в зал двух красивых девушек в белых платьях. Одну из них зовут Чонсун, и ей, по сценарию, он должен вручить кольцо. Но жизнь такова, что иногда есть вещи, важнее, чем сценарий и все возможные неустойки, которые придется платить за его нарушение. В конце концов, так или иначе расплачиваться приходится за любой выбор и, если уж цена высока, то и выбирать стоит лучшее. - Простите, - говорит Бобби, когда девушки останавливаются напротив него. Они хорошие, он это знает, но сейчас он действует не ради них, а ради Ханбина. - Простите, что я так поступаю с вами обеими сейчас, но я не могу сделать выбор. Мне очень жаль. Бобби кланяется им в пояс и, выпрямившись, замечает на губах Чонсун едва заметную улыбку. Она понимающе кивает ему и тихо, одними губами произносит: “иди”. Бобби идет. Он сейчас как Хоул с Софи, с каждым шагом поднимается все выше, почти не касаясь подошвами дорожки под ногами. Операторы с тяжелыми камерами на плечах любопытно тянутся за ним следом, фиксируя каждое движение, но Бобби не обращает на них внимания. В его наушнике надрывается благим матом режиссер, и Бобби раздраженно выдергивает его из уха, чтобы не мешался. Кажется, он преодолевает расстояние до Луны между рядов пустых стульев, прежде чем наконец останавливается перед Ханбином. - Привет. - Привет, - Ханбин стоит прямой и очень напряженный, и блеск позолоты отражается в его черных глазах вместе с вопросом "ты что творишь вообще?". - Хочу отдать тебе кое-что, - Бобби извлекает из кармана обтянутую красным бархатом коробочку в виде сердца и, не раскрывая, протягивает ему. - Мне она особо не нужна теперь, может ты придумаешь, что с ней делать? Наверное, ему никогда не надоест видеть, как губы Ханбина вздрагивают и на его лице медленно, словно рассвет, разгорается широкая, счастливая улыбка. - Спасибо, - Ханбин бережно забирает предложенное, и, покрутив в пальцах, отдает опешившей девушке из персонала. - Но у меня не очень хорошо с фантазией. И все, что нужно, у меня уже тоже есть. Он касается цветка в своей петлице, и, если для того, чтобы получать такие полные любви и благодарности взгляды, надо нарушать пару контрактов в месяц… Что ж, Бобби готов. Потому что он сделал свой выбор - и выбрал самого лучшего.