My chemical necromance

Чимин – ужас, летящий на крыльях ночи. Иссиня-черных и кожистых, созданных по образу и подобию крыльев самого Князя Тьмы, только с размахом в шестнадцать полных чистого зла сантиметров. Ни любви, ни тоски, ни жалости, только холодная ярость и кипящий от голода желудочный сок. Беспощадно и неумолимо, он приближается к дому своей будущей жертвы, не отвлекаясь на мелочи вроде дуба, расколотого молнией в щепки, лисы, зловеще шуршащей ужином рядом с пнем, и ежа, провожающего его нечитаемым взглядом. Чимин – пуля, выпущенная во тьму злым роком, и смотрит только вперед. Туда, где деревья стынут от холода и зябко жмутся друг к другу, в тщетной попытке скрыть дом его жертвы. С высоты привлекательный чуточку больше, чем пожеванный спичечный коробок, а если подлететь ниже – чуть меньше. Всем своим видом и покосившимся толчком во дворе обитель беззвучно кричит, что в ней живет мрачный ущербный мудак. И на мгновение Чимин блаженно прикрывает глаза, вслушиваясь в эту музыку отчаяния и безысходности. Будто затягивая на доме невидимую петлю, он делает вокруг него маленький круг, прежде чем впорхнуть в гостеприимно приоткрытую для Смерти в его обличии форточку, и оказаться пойманным пыльным сачком, которым спиногрызы ловят всякую дрянь на лугу. Чимин совершенно точно не дрянь, а малая форма чудовища и ночного кошмара, потому мужественно и без паники вгрызается в тонкую сетку, ведь развоплотиться в таком унизительном положении ниже его достоинства. И ладно, да, х о р о ш о, выше его возможностей, потому что в дырку, которую он проделал, пролазит только его голова, и сейчас он уже не ужас, летящий на крыльях ночи, а страх. Тридцать три грамма чистого страха, потерявшие способность рассуждать трезво, потому что вот-вот потеряют способность дышать. Сложно сказать, что парализует сильнее – понимание неизбежного, либо ледяные пальцы, аккуратно складывающие его крылья в сачке, будто крохотный зонтик. Если бы Чимин повернул голову, он бы увидел, что у его несостоявшейся жертвы лицо куда более бледное, чем когда-либо было у него самого, и глаза смотрятся на нем узкими и черными, как адские топи, нарывами. Но он затылком ощущает на себе их взгляд, и решает не усугублять последние секунды ненужными подробностями конца своей жизни, предпочитая зажмуриться. Достаточно и того, что он чувствует головой теплую влагу чужого дыхания и унизительно тихий хруст себя самого. Будто тот чертов еж, проводивший его нечитаемым взглядом, наступил на упавшую ветку. *** Не то чтобы Юнги любил пожрать по ночам, но, когда к тебе домой залетают вознамеривающиеся тебя уничтожить калории, режим питания будет разумнее разово изменить. К тому же, запас крыльев летучих мышей как раз подходил к концу, а это значит, что эти два нужно поскорее повесить сушиться под лунным светом, а еще отыскать банку побольше и… – Поверить не могу, ты меня сожрал. Деревянный пол прогнил в самых неожиданных местах и лучше его не испытывать, потому от неожиданности Юнги подскакивает лишь мысленно, а по факту медленно и осторожно поглядывает себе за плечо, упираясь взглядом в призрачные и отвратительно старомодные рюши на чужой рубашке. – У вампиров же нет души?.. – Видимо, есть. И бездушный ублюдок здесь кто-то другой. Безусловно, эмпирическим путем просранную им самим гипотезу было весьма тупо озвучивать вслух, потому что сопение над ухом становится таким угрожающим, что Юнги чисто из любопытства поднимает глаза, рассматривая остатки своего несостоявшегося убийцы. Вполне ничего такие. Будто смазливого знатного отпрыска хулиганье изваляло в муке. Основательно так. Вплоть до глазных яблок и корней взъерошенных волос. А потом просеяло сквозь эту реальность до полупрозрачности, чтоб меньше выделывался. Но не помогло. – Серьезно, ты мог бы просто размозжить мне голову тупым предметом или… – Не мог бы. Иллюзии в этом доме такие же нежеланные гости, как и убийцы размером с ладонь, потому Юнги продолжает: – Кровь вампиров не смывается, так что мне жалко было бы портить об тебя турку или любую другую домашнюю утварь. Вместо предсказуемого отвращения в мутных молочных глазах почему-то белым по белому читается беспокойство. – Получается, у тебя теперь до конца твоих дней губы и зубы будут в моей крови?.. Инстинктивно хочется тут же бросить на себя взгляд в настенное зеркальце, но усилием воли Юнги заставляет себя промахнуться и зацепиться за горсть амулетов от нечисти, которые теперь можно смело выкинуть в туалет. Вот только воображение уже заботливо тычет в глаза картину, как он поползет их выбрасывать и непременно напорется на собственное отражение в луже возле толчка, и от представленного его сердце делает один громкий и многозначительный стук. Юнги старательно давит из себя улыбку, полную беззаботности, но по итогу, кажется, улыбка, полная беззаботности, выдавливает его самого. – Да сколько там осталось тех дней. *** С высоко поднятой головой пройдя по неисповедимому пути Князя Тьмы до рокового сачка, Чимин перевоплощается в Ангела Смерти. Бесплотную, бескрылую длань Провидения, усиливающую невидимую хватку на шее того, чьи дни сочтены. – Мне холодно, отпусти мою шею, пожалуйста. …Выпускающую ее из хватки только затем, чтобы крепче впиться когтями в черную душу и уволочь ее прямиком в Ад. – Я выкурю тебя отсюда шалфеем. – Я больше не буду. – Это не угроза, а констатация факта. Унижение сворачивается морским узлом в глубине души, но в нынешнем положении ощущается, больше как зуд в левой пятке. Тяжело играть что-то великое, когда единственный зритель старательно смотрит мимо тебя. Чимин мнется, скукоживается под этим демонстративным не-взглядом и силится вспомнить слова, всем своим существом отрицая, что кончился. И неверяще, благодарно садится на молча отодвинутый для него стул. Тонкие белые пальцы напротив как ни в чем не бывало продолжают беззвучно перебирать коренья, выплетая вокруг них паутину из тишины, и Чимин чувствует, как неумолимо в ней вязнет, но совершенно не задыхается. Сложно сказать, сколько он так сидит, теряя все свои мысли между ладоней, прикосновение которых стало к нему последним. Но через час или два, а может, через нетерпеливые двадцать минут тишина так или иначе трещит тихим – Юнги. И было бы очень невежливо не дорвать ее в том же месте таким же тихим – Чимин. *** Известно доподлинно, что несколько дней назад Чимин скоропостижно скончался у Юнги в руках. Трагично и неизбежно, но что поделать, прах к праху, крылья к крыльям, а диетическое постное мясо в желудок. Что неизвестно и, безусловно, заслуживает внимания – его первая смерть. Раздумывая об этом, Юнги деланно индифферентно наблюдает, как тот с любопытством сует нос в каждую плесневелую щель и предсказуемо в ужасе отлетает в другой конец комнаты, напоровшись на пару скелетов в его шкафу. – Ты и их убил?! И смотрит на него возмущенно и хищно, как выпавший из гнезда птенец. Даже голову так же зашуганно втягивает, когда Юнги, забывшись, по привычке тянет губы в улыбке. – Как раз с точностью до наоборот. Покидать уютную вмятину на кушетке не хочется, но возможность продемонстрировать свое ремесло кому-либо выпадает нечасто. Завернутый в надъеденный молью плед, Юнги степенно подползает к дверям шкафа и распахивает их, позволяя костям эффектно рассыпаться по полу. И Чимин так сосредоточенно пытается поддеть сломанное ребро носочком башмака и отбросить от себя подальше, что напоминать ему о тщетности этого совершенно не представляется возможным. Поэтому Юнги молча выколупывает из банки, стоящей на столике, горсть жабьих глаз, растирает их по рукам и делает то единственное, что умеет лучше всего. Оживляет мертвецов и позерствует, потому что жабьи глаза, безусловно, хорошо увлажняют, но к некромантии не имеют ни малейшего отношения. Наверное, можно было бы еще прошелестеть что-нибудь на латыни для создания пущей атмосферы, но Чимин и так до того завороженно смотрит на то, как паззлы из костей проворно собираются и обрастают плотью, что это кажется лишним. Если быть тошнотворно честным, на короткий миг Юнги лишним кажется все, кроме маленькой восторженной О, застывшей на полупрозрачных губах. – С ума сойти!.. Чимин бодро наматывает круги вокруг бессознательных тел двух мужчин средних лет и до того старательно не смотрит им ниже ключиц, что хочется над ним сжалиться и поскорее накинуть на них что-нибудь из одежды. Но Юнги совершенно точно не раб своих желаний и стойко наблюдает за тем, как кисейный мальчишка у него перед носом смущенно горит. Ей-богу, аж теплее становится в комнате. – Знакомься, – слегка разморенный непривычным вниманием, он наконец усаживается на полу, приветственно взмахивая чужими вялыми руками, – нежно любимый отец и муж Ким Джихун и единственный безвременно ушедший сын Ли Хонсок. Чимин заливается смехом, и улыбка его не гаснет даже тогда, когда его маленькая призрачная ладонь дважды утопает в попытке рукопожатия. – Но почему они без сознания? – белесые глаза любопытно поблескивают, и Юнги едва не жмурится, будто луч света в лицо попал. – Потому что лучше не воровать души умерших из-под носа у ангелов и демонов без крайней нужды. Чимин с понимающим видом кивает, по привычке выискивая взглядом артерии на чужих шеях. – И какая нужда считается крайней? – Ну, этих двоих плотников я откопал, чтобы сделать мне ремонт… И прежде, чем тонкий нос напротив брезгливо наморщится, прибавляет: – Лет сорок назад. Стоит дважды хлопнуть в ладоши, и жизнь сдувает с двух тел, как пыль, а Чимин, к удовольствию Юнги, от неожиданности по пояс проваливается в половицы. – В подвале, кстати, лежат пару чахоточных беспризорников, которых можно загнать на рынок по праздникам за провизией или свистнуть у толстосумов немного деньжат. И от этих слов прозрачные башмаки выныривают из пола настолько проворно, будто костлявые мертвые руки прямо сейчас могут и их стянуть и прикарманить себе. Сдержанно умиляясь чужой очаровательной трусости, коей он волею судеб совершенно лишен, Юнги принимается лениво забрасывать кости обратно в шкаф, когда сзади слышится робкое: – Это все, что ты делаешь с мертвецами?.. Подвох в вопросе чувствуется не жопой, но ямочкой на пояснице, и, прежде чем ответить, он задумывается. – Ну… Чтобы они мне служили, я оказываю им мелкие услуги. Например, помогаю присниться кому-то из близких или рассказываю последние сплетни… Один раз высаживал девчонке-швее на могиле лютики, но эти паскуды увяли, когда я один-единственный раз забыл их полить, так что надеюсь, для неблагодарных растений существует отдельный Ад и… – Юнги, мне так жаль. Большая берцовая кость неловко выскальзывает из его рук и пребольно цепляет колено, заботливо отвлекая от саднящего в груди чувства. – Ничего страшного, мелкий. Он оборачивается и старательно пробует подмигнуть, но остаток ресниц еще более старательно залипает в подтекшем, сгоревшем до черноты белке. – Я привык, что ничего в этом мире за красивые глаза не получишь. Вот только Чимин жадничает и вместо того, чтобы отплатить на его попытку в шутку улыбкой, упрямо сжимает губы в даже на вид горчащую линию. Кто бы знал, как Юнги сквозит смотреть на него такого сейчас. – Они… – слова застревают в полупрозрачном горле таким плотным комом, что кажется, его даже видно. – Они говорили, что в лесной чаще живет осквернитель могил, мучающий души усопших ради собственной блажи. Ох. Вот оно что. – И как часто ты выступал в роли неуловимого мстителя? Послушно и покаянно, Чимин поднимает голову, подставляя макушку под возможный град обвинений. – После каждого заседания суда над убийцами и насильниками… Белые глаза тщательно обгладывают разбросанные по полу кости, но Юнги прекрасно видит, что на самом деле Чимин поедает себя. –…И когда был очень сильно голоден. От переполняющих чувств он как будто еще сильнее растворяется в воздухе, и Юнги мучительно тянет вперед, чтобы хотя бы раз в жизни вдохнуть, ощутить на вкус горе по себе самому. – Местные судачили о тебе несколько месяцев, и я не удержался. Наверное, он не слышал и никогда уже не услышит в свой адрес что-то нежнее и искреннее, чем это тающее на вдохе – Прости. И потому впитывает его всем своим существом до тех пор, пока в кожу не начинает просачиваться только зябкая тишина. – Если все это время ты обо мне думал так плохо, – он тяжело сглатывает и двигается ближе на миллиметр, незаметный даже ему самому, - почему ты относился ко мне так… с такой… Он честно не знает, как называется, когда иногда на его тишину отзываются нужной и правильной ей же, но чаще забрасывают глупыми вопросами и улыбками, которые в тысячу раз нужней. Даже такие горькие, как сейчас. – Потому что даже тогда не считал тебя хуже себя. К нему двигаются ближе ровно настолько, чтобы не заметить этого Юнги не смог. – У меня не было никакого права убивать даже тех людей. Только голод, энтузиазм и… Под его пристальным взглядом карточный домик бравады ломается на первой же карте, оставляя бездомным чуть слышное – Так было легче. Юнги смотрит на него, простого, как растоптанный подорожник, чистого даже с руками по локти в крови, и не любуется. Не сожалеет, не согревается, не чувствует ничего. Слишком занят тем, что врет себе, как распоследняя тварь. – Тебе было лет пятнадцать, когда тебя обратили? – Шестнадцать, – почти обиженное, но явственно благодарное за возможность поговорить о чем-то другом. – Родители очень сильно не хотели, чтобы я умер от гриппа. И чуть помедлив, стыдливо: – Если честно – я тоже. На это Юнги понимающе улыбается, и в этот раз его окровавленную улыбку зеркалят, даже не вздрагивая. В прозрачных пустых глазах – обещание рассказать все, о чем только попросят – и про то, из-за кого его сердце остановилось, и очень ли было страшно и как давно он совсем один. Столько распахнутого настежь доверия за его надтреснутое – Мне ли не знать, что желание жить подымет и мертвого. Все хорошо, мелкий. Все настолько плохо, что хорошо. *** – Как думаешь, почему я все еще здесь? Луна брезгливо поглядывает в покрытое паутиной окно, и Чимин за это ее даже не осуждает. – Потому что я еще не выкурил тебя отсюда шалфеем. И вроде отчасти резонно, а все равно хочется пнуть его за свой выдернутый с корешком философский настрой. – Я не об этом. – Знаю. И украдкой смотрит на Чимина из дальнего угла комнаты так, что пинать его больше не хочется. Устало и безнадежно, как старая провинившаяся собака. Даром, что выглядит, как гончая Сатаны. У Чимина давным-давно нечему сжиматься в груди, но вот сейчас он как никогда понимает, что такое фантомные боли. И летит неуверенным мотыльком туда, где, кажется, еще сильнее болит. Туда, где от него отворачиваются к стене демонстративно и медленно, старательно показательно. Прилагают столько усилий, чтоб первым не бросалось в глаза, что теперь клопы на узкой кушетке могут стать причиной бессонницы для двоих. Пока Юнги не передумал, Чимин торопливо опускается на освободившееся для него место и боится вздохнуть лишний раз, забывая, что больше дышать он не может. Выступающие позвонки на чужой шее выглядят так уязвимо, что кажется, он оцарапает их словами. Но это ничто в сравнении с изобретательными муками совести, которые Юнги обеспечивает себе сам. – Я бы убил тебя. Ты просто себя защищал. И спустя пару тягучих мгновений в ответ слышится – Знаю. Холодное, сухое, как могильная земля, под которой похоронено все, что Юнги наотрез отказывается принимать. Все простое и человеческое, переполняющее его трухлявое, забитое гвоздями наглухо сердце. Будто созданное для того, чтобы кто-то неприкаянный спрятался там от солнца с луной и обрел долгожданный покой. Чимин думает, что в форме летучей мыши поместился бы в нем идеально. Думает много, мечтает несбыточно до слипающихся век, но никак не провалится в сон, пока Юнги, ворочаясь, грубовато не спихивает себе за спину кусок одеяла так, чтобы тот накрыл и его. Хотя Чимин и не может почувствовать от ткани тепло, он засыпает мгновенно, чуть утопая носом между птичьих лопаток, обтянутых холщовой рубашкой. И самым краем уплывающего сознания понимая, до какой степени ему было холодно раньше. *** У Чимина очень, очень красивые ноги. Думая, что делает это незаметно, Юнги переступает взглядом со снега полупрозрачной рубашки на поджарые бедра и скользит, безбожно скользит по ним, как по тонкому февральскому льду. Краснеет щеками, ушами и носом, всем, за что трогательно щипают мелкие шрамы на круглых коленях и большая царапина, которая не заживет никогда. За каждой боевой раной ему слышится вопль седеющей няньки и знакомый заливистый смех, тающий, как роса по утру, пока за его обладателем носятся по двору с пропитанной вонючим раствором марлей и обещанием в этот раз все, абсолютно все рассказать отцу. На ее месте Юнги молча бы достал розги. Но он как бы все еще на своем, потому, чтобы Чимину было проще усесться ему на шею и свесить эти хулиганские ноги, он готов с хрустом присесть на колени, получить пару ударов маленькой розовой пяткой в сердце и улепетывать вместе с ним, куда глаза глядят и где их никогда не найдут… – Юнги, принеси мне еще одно ведро воды. …чтобы сбросить этого избалованного мальчишку батистовыми трусами прямо на муравейник. Серьезно, затеять эту чертову стирку в утро субботы, чтобы утопить благородную вековую пыль на его тряпках и заодно застирать свои призрачные портки. Юнги представляет, как бы здорово было окатить этого наглого щегла-чистоплюя грязной мыльной водой, чтобы его визгом перешугать дичь на километр вокруг и показать, кто в доме хозяин. – Пожалуйста, хотя бы половину ведерка. Но на него даже не смотрят, обеспокоенно выполаскивая призрачную ткань в равнодушной, ни на секунду не уступающей настойчивым пальцам глади воды, и в душе от этого тихо скрипит. Что-то о том, как от некоторых вещей хочется снова и снова пытаться отмыться, даже зная, что это бессмысленно, наперед, но Юнги, конечно, не вслушивается. Ему с головой достаточно просто пожалуйста для оправдания тяжести чугунного тазика, который он от колодца готов тащить на своем горбу. Что уж и говорить про улыбчивое заговорщицкое – Хочешь, я с тобой вместе, чтобы было нескучно, схожу? Хочет, конечно же, но не признается, и Чимин, не дождавшись его ответа, беспечно стягивает рубашку, чтобы застирать и ее. Запоздало, Юнги с шипением жмурится, хотя белые узкие плечи уже сделали свое черное дело, и из дому он выползает подбитым, как черт, в темноте напоровшийся на икону. Хорошо хоть таз для этой треклятой воды прихватить не забыл. *** Гвозди из сердца Юнги исчезают один за одним, и появившейся крохотной щели вполне хватает Чимину, чтоб проскользнуть туда незамеченным. Ничего страшного, что он здесь незваный гость, главное, чтобы не выгоняли. Чтобы смотрели на него так же подслеповато с тенью улыбки, наивно считая, что он невнимательный идиот. Право слово, это, конечно забавно, но и обидно, потому что Чимин идиот очень внимательный. Он старательно караулит чужое скоропортящееся настроение и уничтожает его со всей нерастраченной беспощадностью за мгновение до того, как оно превратится в грусть. – Твою мать, Чимин, я же просил мне сказать, когда пройдет ровно минута!.. Иногда, конечно, уничтожаются и чужие нервные клетки, но, когда Юнги плохо – хороши абсолютно все средства. Вот он уже с кучей ругани пляшет вокруг выплюнутого котлом зелья, не самозакапывается и свято грозится в отместку закопать самого Чимина, забывая, что в свое время заточил его вместе с костями. И Чимин в искреннем ужасе прячется от него на шкафу, потому что и сам позабыл. Помнит только прогулки по самым глухим и красивым уголкам леса, чтобы крепче спалось, полуночные пикники прямо под носом у кладбищенского сторожа, неприлично бездарное гадание на колоде Таро и мягкую глянцевую черноту в направленном на него взгляде, в которой с каждым днем вязнет все больше. А еще знает, что Юнги щемяще отходчивый, и злость его гаснет неумолимо, как пламя свечи на ветру. – Слезай, паршивец, там пыльно и живут пауки. Не то чтоб Чимину нужно было повторять дважды. Показательно виноватый, пристыженный, он спрыгивает на пол и потупившимся взглядом рассматривает липкие зеленые пятна на чужих изношенных тапках, пока не слышится долгожданный, тихий-тихий шуршащий звук. Будто любопытный сквозняк украдкой листает забытую у подоконника книжку. Юнги смеется, стыдливо прикрывая губы ладонью, и за такое кощунство хочется шлепнуть его по рукам. – Никогда тебе больше не доверю следить за временем, слышишь? Чимин его слышит, но больше видит и чувствует, а потому готов быть для него в равной мере и самым послушным, и самым негодным мальчишкой на свете. Что угодно, чтобы Юнги легче дышалось и он себя ему доверял. *** Это все кончится очень плохо, но явно не хуже, чем началось. Потому что морские узлы одиночества под любопытными полупрозрачными пальцами расплетаются, и Юнги ничего не остается, кроме как привязаться к их обладателю, чтобы не захлебнуться в болоте себя. Это страшно, беспомощно, но он больше не сможет заснуть, если его затылок не пробуравят ласковым сонным взглядом. Просто Юнги отчаянно нравится, как на него смотрят. Нравится, что он видит Чимина насквозь. С ним хорошо читать все, что плохо лежало в библиотеке, замечательно доламывать старое пианино каждым фальшивым минорным аккордом и биться о пустоту взглядом, пока не увидишь сквозь нее что-то, что заставит искренне улыбнуться. Юнги видит, конечно, раз через раз, но стоит взглянуть на с энтузиазмом залипающего между временем и пространством Чимина – улыбка с легкостью скальпелем распарывает лицо. И что-то внутри. Да так, что заштопывать совершенно не хочется. Так и сидит сейчас с щелью под ребрами, сербая травяной чай, жмурясь от чужой немой благодарности за налитую и ему чашку и чувствуя себя таким же размякшим, как черствый сухарь, макаемый им в кипяток. – Чем сегодня займемся? Чимин смотрит на него, как на отца, брата, друга и, может быть, кого-то такого, что язык не повернется сказать, а сердце запнется. – А чем бы ты занялся, если бы все еще был живой? Секунда на размышление, и эмоции на лице напротив вспыхивают так ярко, что Юнги даже не замечает, как послевкусие чая обжигает ему терпкой горечью пищевод. Он читает их, как открытую книгу, наизусть помнит каждую букву и междустрочье. И потому знает, что Чимин ответит ему, наперед.