Концовка №1
8 августа 2019 г., 19:31
Слишком уж много в его белесых глазах сожаления, которое он пугливо пытается растворить, как соль в молоке.
Чимин опускает взгляд, улыбается и ныряет в свои мысли с разбега так, что Юнги тонет без единого звука, стоя на берегу.
– Можно было бы поехать в Париж и попробовать круассаны, выпить эспрессо в Италии, написать какие-нибудь срамные пакости на великой китайской стене…
Юнги слушает, как Чимин ловит свои мечты, будто бабочек, и распинает их не озвученной невозможностью с детской жестокостью и милосердием взрослого.
С легкостью, не задумываясь, будто все это, порхающее в его груди, не имеет значения, он изо всех сил пытается пощадить гаснущего напротив него старика.
– Но это такие мелочи, право слово.
Знает, что не краснеет, и всем своим видом надеется, что Юнги не видит соленой, насквозь промокшей правды.
– К тому же, мы оба знаем, что ты не смог бы надолго меня оживить.
Юнги любуется им, нахохлившимся, выучившим назубок, что в этом доме слишком много житейской тоски, чтобы в нем нашлось место даже для самой маленькой из иллюзий.
Соглашается вслух и молчит про себя о том, что для того, чтобы Чимин жил, достаточно просто его не убить.
Он вообще много молчит в этот день. Все, что не скажет – использует против себя, убаюкивает тени сомнений не подлежащим обжалованию приговором.
И ловит Чимина на пару хитрых улыбок в жуткое гнездышко из изъеденных временем покрывал, из которого будет здорово видно, как он исправляет ошибки.
Магия смерти уродливая, но ради этого блеска в чужих глазах Юнги ее прихорашивает горстями тусклых от времени самоцветов, огарками ароматных свечей и щепотками трав так, что в какой-то момент он и сам почти верит, что совершает настоящее чудо.
Определенно не в миг, когда вспарывает себе ритуальным кинжалом ладонь, но где-то между не верящим взглядом Чимина и его любопытной, заранее обреченной попыткой потрогать плотоядно впитавшую в себя его кровь шерстяную нить.
Замечательный и нелепый, он нависает над Юнги маленьким коршуном и клюет его шепотом в щеку, пряча на видном месте желание подарить ему поцелуй.
– А что ты сейчас делаешь?
И ведь не хочется врать, отвечая на этот вопрос, но выбрать что-то одно так мучительно сложно.
Ведь Юнги и клянет себя, на чем свет стоит, и одновременно благодарит мироздание за то, что случилось. Ненавидит себя прямо сейчас и с жадностью наблюдает, как его всей душой, всем своим существом безмолвно доверчиво любят.
Юнги правда не знает, как сказать, что он сейчас делает, так, чтобы его не разорвало от мыслей о том, что он не сделает уже никогда.
И поэтому обрубает мокрую влажную нить, не ответив Чимину ни слова.
Смотрит на пустоту месячной давности, где тот был еще секунду назад, на пустой теперь стол и милостиво позволяет себе не заглядывать в пустоту, растекшуюся внутри.
Ему страшно, что до того, как все задуманное произойдет, он эти несколько ампутированных у своей жизни недель позабудет, и цепляется за затягивающуюся на шее временную петлю так отчаянно, что по иронии даже не замечает, как в форточку залетает крохотная, размером с его собственную ладонь смерть.
Так бы и умер, хватаясь за обрывки ее улыбок и смеха у себя в голове, если бы она деликатно не кашлянула, привлекая его внимание.
Юнги вздрагивает и немного теряется, упираясь взглядом сначала в потешные пряжки на башмаках, и только потом оглаживает синий бархат портков и знакомые белоснежные рюши.
В лунном свете чужие волосы отливают золотым нимбом, и их обладатель похож на маленького и очень злого святого, пришедшего наказать Юнги за все грехи.
За то, что не попрощался, решил за двоих, за то, что бросает его здесь и сейчас одного, не позволив ему, вечно молодому мальчишке, в четырех стенах долго и счастливо гнить.
За то, что Юнги он даже больше не знает.
И ничего не мешает ему в голодном объятии спрятать голову у него на плече.
Замечательный и нелепый, он нависает над ним маленьким коршуном и клюет его шепотом в шею, словно пряча на видном месте желание подарить ему поцелуй.
– Лучше закрой глаза.
Но Юнги не слушает и незаметно крадет золото волос на его виске до последнего своего вздоха.