долина кукол

— Нет, я не знаю, куда ушла Изабелла, хватит меня донимать, — юноша в шелковом китайском халате водил пальцем по узорам покрывала. Ему казалось, что он где-то там, внутри вышитого цветочного сада, и потому отвечать на всякие глупые сторонние вопросы не хотелось. Весь его расслабленный вид сообщал, что этот человек с самого утра до вечера не покидал своей постели, не переставая при этом подогревать длинную трубку. — Тадеуш, я не знаю, я не знаю, мне вообще никакого дела нет! — Теперь я ничего не спрашивал, — Тадеуш тушил сигарету об подоконник, время от времени поглядывая на дорогу. Им очень повезло жить на третьем этаже над одной из каждый вечер переполненных парижских улиц. Из окна можно было разглядывать богатых дам в прекрасных платьях, куртизанок, слушать музыку из кабаре на первом этаже. Иногда он рисовал их нежные и усталые лица. Друзья из академии говорили, что почти как у Тулуза-Лотрека, но ведь он умер, прошла его эпоха, тут и сравнивать нечего. Тадеуш всегда подчеркивал — он не декадент, не прожигатель жизни, а надежда всего мира на светлое социалистическое будущее. К дому подъехала черная машина, в ее капоте, как в масляной луже, отражались уличные огни.Тадеуш сразу узнал Изабеллу, выходившую из машины в сопровождении шатающегося мужчины, лицо которого закрывали полы шляпы. — Привет, мои дорогие, надеюсь вы не скучали тут без меня! — каждое появление мадам Чарторыйской было похоже на представление или политическую речь, словно она была одновременно здесь и в парламенте. — Это Николя, эмигрант, русский дворянин! А это Тадеуш, художник. То ли из любви к Изабелле, то ли чтобы посмотреть на гостя, с дивана поднялся молодой человек в халате. Его движения были чуть более бодрыми, чем три часа назад. — Николя, посмотри, это Станислав, он… мы тут просто живем все втроем. По лицу эмигранта было видно, что он совершенно растерялся и никогда подобные компании не посещал. Станислав обнял своих друзей за плечи, встав между ними, и расслабленно улыбнулся, давая Николя понять, что беспокойство в этой ситуации излишне. Николя был немного пьян и в трепетном восхищении оглядывал интерьер гостиной, в которой они все собрались. — Я в Париже только месяц, ничего тут не знаю, — он неуклюже свалился в кресло. Оба подлокотника тут же были заняты Станиславом и Изабеллой. Художник Тадеуш грозно стоял у стены. — А вы такие же приезжие, как я, но уже совсем… словом, почти настоящие парижане. — Мы не такие же, — отрезал Тадеуш. Николя, решив, что общество здесь самое либертинское, позволил себе обнять за талии сидящих рядом прелестных декадентов. — Тадек, сфотографируй нас, пожалуйста! — Станислав тут же, не дождавшись согласия, принялся поправлять свою достаточно хаотичную прическу. — Да, сейчас, — вытащив из заваленного угла комнаты тяжелую фотокамеру, Тадеуш просунул голову под черную ткань. Каждый из них замер в самой характерной позе — Николя, например, сделал такой вид, словно он может себе позволить шикарно жить, и это доказывали юноша и девушка по бокам и папироса, непонятно как оказавшаяся у него в руках. Для следующего снимка позировали Изабелла и Тадеуш, крепко держащие друг друга в объятиях. Когда фотосессия была закончена, Станислав бродил по квартире, жалуясь, что ему нужно взбодриться и одеться во что-то приличное. Чарторыйская насыпала ему две серебряных ложечки кокаина из своей шкатулочки. — Изабель, вы роковая женщина! — испугался Николя. — Что поделать, если я родилась такой! Хотите, и с вами поделюсь, — она смотрела на свое отражение в длинном зеркале и наслаждалась своей «мрачной готической красотой», как Изабелле говорил ее любовник Лозен. Он так любил ее тяжелые закрученные волосы, ее черные демонические глаза, он называл ее Лилит. Правда, он совсем не любил ее полностью, как и большинство мужчин. — Стас, ты любишь меня? — Конечно, я умру за тебя, — Николя думал, почему у него такое веселое лицо, когда он говорит такие страшные слова. — Ты и так скоро умрешь, глупенький. — Мы все вместе умрем. — За меня не решайте, я планирую закончить академию. — Скукота. — Это точно. В квартире стало совсем темно, тогда Белла включила лампы. У них у всех были красные стеклянные абажуры, они придавали квартире ужасно богемный вид. Девушка сняла неудобные туфли и кружилась по спальне, в которую они всей компанией перебрались. Подол ее платья, расшитый серебряными нитями, сверкал в свете развратных красных абажуров. Николя смотрел на нее и думал, что она как та богиня ночи, на коже которой древние художники изображали сотни прекрасных звезд. «Как же ее звали… Откуда она? Из греческой мифологии? Или из шумерской?», — вертелось в голове эмигранта, которая, к сожалению, была достаточно заполненной для таких метафор, но при этом столь же рассеянной, чтобы их применение было невозможно. Станислав тоже ужасно хотел потанцевать, поэтому они с Изабеллой со смехом вскоре изображали старинный менуэт. На каждом поклоне они делали самые напыщенные лица, и тут же хохотали, как демоны. Николя похмельным взглядом вцепился в их тела и думал о том, что эти молодые люди красивы, как греческие боги, пожалуй, тут он со сравнением не прогадал. Тадеуш старался сохранить голову чистой. Дурман только испортит его классический этюды, а уж свободные линии футуризма можно писать в сочетании с чем угодно. Плотоядный вид гостя его немного злил, но в глубине души он знал, что в их компании Николя не хищник, а дичь. Вдоволь насладившись танцами, Станислав и Изабелла обессилено легли на диван рядом с остальными. — Вы такие замечательные люди, несмотря на то, что поляки! — Николя таял от восторга. Друзья недоуменно переглянулись, но Белла захотела опиума, Тадеуш принялся искать для нее лампу, и они двое окончательно забыли об этом странном заявлении. Зато искусственно взбудораженную голову Станислава оно никак не могло оставить. — Что вы хотите этим сказать?! — Не возмущайтесь, просто я считаю, что борьба ваших соотечественников за независимость просто смешна и даже обидна, потому что они одержали победу. Россия погибает от рук бунтовщиков всякого рода, а поляки только рады этому — они, видишь ли, свободны! А ведь совместно, если б Польша не раскачивала лодку все это время — вместе мы бы стали великими. — Вы дуралей, Николя. Мне обычно все равно на политику, но я не могу молчать, когда рядом со мной осуждают людей, получивших право на главную ценность человека — на свободу. — Свобода — это по-вашему кровавые восстания и присоединение к большевикам к перспективе? Позвольте, я процитирую Пушкина… Как там? Станислав встал и повернулся к Николя боком, как благородная испанка. Тадеуш бы сейчас гордился им. — Отстаньте от меня со своим Пушкиным, мне все равно больше нравится Блок. Я пойду за Беллой, я ее, черт возьми, обожаю, в отличие от вас, потому что вас я ненавижу. После этого спора Николя был сражен и сделал бы все, что угодно ради трех малознакомых польских мигрантов. Он был твердо уверен, что на следующее утро будет стыдиться своей наивности и глупости, но сейчас это его даже радовало. Он хотел развлечений в Париже — он их получает. Наконец вся троица появилась в спальне. Изабелла еле тащила ноги, помада на ее губах размазалась, может быть, даже из-за еще чьих-то губ. — Николя, чего вы хотите? — девушка плавно махнула рукой, провожая ее пустым взглядом. — Он хочет лишить Польшу независимости. Гость поймал кисть Беллы и поцеловал кончики ее пальцев. Она рассмеялась и вырвала руку. — Это правда, господин Репнин? — тон ее голоса вдруг изменился, стал более грубым и резким, хоть и смягчался от выкуренной трубки. — Конечно. Польша — это ветреная женщина! Мой отец вешал бунтовщиков, и я считаю, что это правильно! — Какой вы отвратительный, — все трое улыбнулись, Станислав положил голову на плечо Николя, и тот совсем запутался. — Николя, хотите попробовать опиум? — Белла и Тадеуш расставляли все принадлежности на табуретке рядом с кроватью. — Не знаю, не знаю. С первого раза я к нему не пристращусь? — Нет, конечно, нет, — юноша поднял голову и посмотрел на него со снисхождением. — Тогда, пожалуй, попробую. Выкурив столько, сколько посоветовала Чарторыйская для первого раза, Николя откинулся на подушки и с блаженной улыбкой смотрел на все вокруг себя. — Николя, хотите заняться со мной какими-нибудь извращениями? — Станислав ходил по комнате из стороны в сторону. — Признаться честно, я думал об этом, хоть у меня и никогда не было с мужчиной ничего такого. — В таком случае, я тоже присоединюсь, чтобы вам было не так волнительно, — Изабелла насмешливо закинула на него ногу. Николя уже и так был почти на верху блаженства, лучше не могло и сложиться. — Господин художник, а вы не хотите с нами? Тадеуш устало помотал головой. — Я лучше пойду закончу свои работы для зачета по композиции. — Тадек, милый, ты можешь нас нарисовать? Уже из-за двери донеслось. — Я нарисую вас, как закончу с этюдами. — Вот негодяй! Через два часа их разнузданное содомское совокупление почти закончилось. Станислав и Изабелла, как два прекрасных суккуба, хитро переглядывались, прижавшись с двух сторон к груди Николя. Это, кажется, был самый счастливый человек в подлунном мире — никогда до этого он не испытывал такого шокирующего удовольствия. Нет, милый papa, Николя не будет искать себе невесту среди парижских барышень — отныне он будет вечным гостем этой квартиры, вечным рабом и господином трех самых вожделенных людей на Земле. В следующий раз обязательно надо испробовать художника. На стуле в углу сидел Тадеуш, углем в блокноте выводивший изгибы их прелестных тел. Кое-где он гиперболизировал, еще более властно сжимая пальцы нарисованного Николя на их бедрах. — Глядите, сейчас я покажу, что я прикупил недавно в антикварной лавке, — он бросился к портфелю, лежащему под кроватью, на половине пути силы его покинули, но Николя боролся, и наконец извлек оттуда пестро украшенный кинжал. — Турецкий, чисто сделано, годы турецкой войны при Екатерине! — Какая милая вещица, — безразлично ответила Изабелла. — Дайте его мне, — Станислав ловко вытащил оружие из слабых рук Николя. — Да, действительно, очень милая. Он провел лезвием по запястью, проверяя, хорошо ли оно заточено. Кинжал оставил за собой багровый след. Вытерев кровь о простыню, юноша придвинулся ближе к гостю и сделал надрез на его груди. Николя вздрогнул, но не смог воспрепятствовать, и даже нашел это весьма приятным. — Вы, Станислав, кажется, слишком много читали маркиза де Сада? — Вы, видимо, вообще его не читали. Давайте лучше вы еще раз покурите, а я еще немного кокаина возьму. Станислав нагрел лампу и оставил Николя на произвол судьбы. Отправив в свою ноздрю еще две ложечки из маленькой шкатулки, он, полный мстительной энергии, вернулся к телу, что когда-то именовалось цветом русского дворянства. Теперь Николя, мыслями отошедший в глубокое подсознание, лежал на кровати, запрокинув голову вниз, к полу. Юноша сел на его бедра и, крепко надавив, провел лезвием турецкого кинжала по горлу господина Репнина. Да, оно достаточно острое для убийства, превосходная работа. Простыню, кровь и покрывало залила кровь. Хорошо, что Беллу не задело. Придвинувшись к ней поближе, Станислав полежал несколько минут, но вновь хотелось чего-то сделать, и он, наскоро одевшись, убрав красные капли с шеи, сбежал по лестничным пролетам на шумную улицу и гулял неизвестно где. К утру он встретил Тадеуша и Изабеллу, они вместе выпили кофе в одной из летних террас какого-то заведения. — Представляете, этот Николя до сих пор спит на нашей кровати! Станислав вздрогнул. — Скажите, вам нравится Николя? — Нет, он монархический подонок, — сказал Тадеуш, прилично отхлебнув из чашечки. — Это точно, на редкость ограниченный тип, — Белла закинула ногу на ногу. — Вот и здорово, что он вам не нравится, потому что он не встанет уже никогда, ведь я, кажется, убил его. На миг словно во всем Париже стало тихо, как в склепе. — Я зарезал его ножом. — Туда ему значит и дорога, не бери в голову. — Как мне не брать в голову то, что я остановил чью-то жизнь? Станислав почувствовал, как вся шумная улица смотрит на него, как на преступника с объявления рядом с полицейским корпусом или тюрьмой. Из его глаз покатились стыдливые слезы — он не помнил, кем был раньше, но разве такой милый образованный человек может так опуститься? — Я больше не прикоснусь к вашему кокаину! Видите, до чего вы все довели меня?! Я убил человека, понимаете, человека убил. Ну ладно, кажется, я лгу — мне нет дела до Николя. А что, если всем остальным нет? Меня посадят в тюрьму или отправят на гильотину! — Как Робеспьера, что достаточно достойно. — Я, я, — Станислав быстро покусывал нижнюю губу, и она закровоточила. Его била сильная дрожь, сердцебиение участилось от страха и бесчестья. — Я сейчас сам сдохну на этом месте, если вы не придумаете, что с этим делать. Белла держала между пальцев тонкий черепаховый мундштук, как героиня модных российских поэтов, и задумчиво смотрела куда-то вдаль, в темные витрины бара. — Давайте вернемся в квартиру и все решим, мы обязательно что-нибудь придумаем, и никакой тюрьмы или гильотины. В любом случае, скоро должен прийти Браницкий. Пойдем, пойдем, ты не заслужил лишнего беспокойства! Она поцеловала Станислава в лоб, как мать, и обняла. Тадеуш тоже обнял их, прохожие смотрели на это и думали, что людей, наверное, сплотило великое горе, наверное, кто-то умер. Спальня казалась им какой-то чужой, хотя присутствие окровавленного тела на кровати успокаивало. — Во-первых, нужно сжечь простыни, — лицо Изабеллы приняло серьезный вид. — Можем поехать на пикник в Булонский лес, — Тадеуш присел рядом с фарфорового цвета головой Николя. — Уйти в глубину и сжечь его вместе с простынями. Все закопать. Но сначала я его нарисую. А потом, когда буду в лучах славы, пожертвую этот рисунок какому-нибудь музею футуризма. Посиневшая шея, запекшаяся кровь, пальцы судорожно сжимают белую ткань. Черная лужа на полу, в которой отражаются не выключенные красные абажуры. В дверь нетерпеливо постучали, раздался вожделенный всеми недовольный голос. — У меня хорошие новости, друзья! — Браницкий повесил на крючок свой черный берет. — Я нашел новые каналы поставки, так что теперь я смогу радовать вас гораздо чаще. Он замолчал и замер перед обнаженным трупом. — Нет, ну это уже слишком. — Это я его убил, Франциск. — Ты? — он пораженно попятился в коридор. — Пока твои родители думают, что ты посещаешь лекции литературоведения в Сорбонне, что ты вот-вот вернешься и приступишь к дипломатической практике… — Зачем ты каждый раз об этом говоришь? Знаешь, я так плохо их помню, что меня совсем не гложет совесть. — Ты прирезал человека, Стас! Ты вообще кто теперь? Шарль, блять, Бодлер? Ты мне отвратителен! Юноша бросился к Браницкому с испуганным и жалким лицом. — Ты теперь расскажешь полиции? — Еще чего, — он стал задумчиво щелкать пальцами. — Я ни за что не пойду к ним. Вот, забирайте вашу дурь и будьте вы прокляты! Браницкий громко хлопнул дверью. Минуту они все провели в молчании, отдав дань Николя, которому уже говорить никогда не придется. Кто-то мог бы осудить их вопиющую безнравственность и цинизм, но в ту минуту никто, кроме ушедшего Браницкого, не сказал им и слова против, поэтому вскоре друзья наряжались и искали корзину для еды. — Труп нужно замотать в простыни, во все, которые есть у нас, и положить в мешок! — мудро решила Чарторыйская, вынимая из домашнего бара две бутылки вина. — Возьмите керосин, мы его обольем керосином, а потом закопаем. — Вряд ли Браницкий вернется теперь. Как мы будем без него? — Станислав ошеломленно замер посреди комнаты в одной рубашке. — Конечно, вернется, кроме вас двоих, почти никто не покупает опиум для курения. Сейчас все морфинисты. — Да я только год назад слез с морфия. — Так вот чем ты в Англии занимался, — Тадеуш положил завернутого в белое и похожего на мумию Николя рядом с выходом. — Наверное. Такое ощущение, что я с рождения употреблял его. Когда компания выехала в машине Изабеллы, их провожали сотни взглядов со всей улице — их здесь обожали, а в районах, полных финансистов, наверняка ненавидели. В салоне витал табачный дым, все смеялись и дурачились, словно не произошло ничего особенного. Мешок с трупом Николя трясся в багажнике. Их не видели в Париже до самого вечера — одному только дьяволу известно, куда ездили и чем там занимались господа и дама из квартиры на третьем этаже. Никто не искал Николя — точнее, князя Николая Репнина — он оказался не нужен ни одному человеку во Франции, и заявления о его пропаже не появилось в полицейской конторе. Все закончилось счастливо на кровати в спальни, на новых чистейших простынях. Станислав и Изабелла склонили друг к другу головы в опиумном парадизе, их густые волосы смешались. Тадеуш лежал рядом и пытался опустошить почти законченную бутылку абсента. Его наброски действительно окажутся в музее спустя много лет, их включат в одну из выставок. И внуки и внучки тех, кто глазел на троих прекрасных польских эмигрантов на одной из самых шумных улиц Парижа, будут теперь смотреть на их фигуры, выписанные углем, и тоже подумают о чем-то.