долина кукол

Первые полгода их совместной жизни казалось, что деньги будут бесконечными. Но потом с каждым месяцем родители высылали Станиславу все меньше и меньше — наверное, им показалось, что он должен научиться сам себя обеспечивать в эпоху закручивающегося капитализма. Станислав, конечно, отгонял такие мысли — нельзя даже думать пойти работать. Нельзя даже думать превратиться в одного из этих приличных граждан в одинаковых шляпах, а на другую никогда не накопишь, сидя в бюро! Тадеуш иногда писал картины на заказ, но хватало только на оплату аренды своей третьей части огромной квартиры в центре столицы. Они привыкли жить на широкую ногу, никто из гувернеров и нянек не учил их экономить — может, только Тадеуша, но на одной его хозяйственной грамотности быт не потянуть. Изабелла смотрела на их экономический упадок сквозь пальцы до того момента, как Браницкий отказался продавать свой товар за такую мизерную сумму. «Вы всегда хорошо платили, а теперь стали побирушками!» И он ушел, как всегда захлопнув дверь с предельным надрывом. — Кому-то из нас придется искать настоящую работу. Станислав уныло собирал пилочкой для ногтей остатки кокаина из шкатулки в пустую полость открывающегося кулона. — А что с твоей мадам Жоффрен, Стас? Она не может разве одолжить немного? — Она сказала, что больше не хочет меня содержать, потому что это не солидно и опять из долговой тюрьмы она меня вытаскивать не будет. — Я бы на ее месте тоже не стала. Ты ведь ничего ей так и не отдал, подлец! Целый час они грустно молчали, не в силах куда-то выйти или сделать что-нибудь. Тадеуш залез в свою кожаную сумку и вытащил оттуда кошелек — в нем было две мелких бумажки и несколько монет. Он был очень худым и оттого похожим на своего хозяина. Плоскость кошелька только напоминала о том, что они со вчерашнего ужина, состоявшего из вина и сухого сыра с яблоком, ничего не ели. — Мне бы сейчас не помешало резко разбогатеть. — Тебе-то зачем? Ты же коммунист, и к тому же художник, ты просто обязан никогда не богатеть, — какое-то воспоминание оживило взгляд Станислава. — А, или это из-за твоей подружки Людвики? Кстати, а почему бы ей не позаботиться о нашем, ну, хотя бы, о твоем благосостоянии? Тадеуша оскорбил такой поверхностный цинизм по отношению к Людвике. Он даже ее имя никогда не произносил при других, потому что она была больше, чем это пошлое слово «подружка» — она была сияющей звездой среди своих заржавелых консервативных родственников. Ради Людвики он бы не просто умер — ради нее он бы прожил самую долгую счастливую жизнь. Когда Тадеуш увидел эту мягкую светлую девушку еще в Варшаве, на балу, стоящую рядом с отцом, попечителем кадетского корпуса, то понял — люди так преувеличивают ценность страданий, и сами страдания тоже преувеличивают. Никакая скорбь и саморазрушение, думал этот молодой кадет, для него уже не будет равна тому уютному чувству предвкушения, которое подарил ему один вид Людвики. Его свежая чистая голова была полна высокопарных слов, как у поэтов Просвещения — теперь Тадеуш смеялся над своей наивностью и бесконечно преувеличивал свои беды. В беседе с Людвикой он чувствовал себя наравне с таким же отважным и недовольным сердцем, полным силы изменить этот несчастный буржуазный мир. Тадеуш полюбил ее, и был любим в ответ. Они вновь встретились в Париже. В нем не осталось ни следа от прежней старомодной торжественности. — Можем пойти выпить в кабаре под нашей квартирой, посмотреть, как полуголые женщины там поют и танцуют для мужчин с гнилыми зубами. Повозмущаться. Весь вечер Людвика и Тадеуш бродили между разных кафе по блестящей улице, и на следующий день так же. — Я пришел к ним в дом рано утром. Сосновский никого не ждал, и вышел очень злым. Я сказал ему, что мы с Людвикой поженимся, — друзья смотрели на него глазами, полными сочувствия, Изабелла вытащила ему еще вина, оставшегося с прошлого ужина. — Ну, Сосновский, этот старый хер, выгнал меня со скандалом. А я ведь почти закончил его картину. Видите ли, он не отдаст «самую завидную невесту Франции» за нищего художника с сомнительными взглядами. — Да какое право он имеет за нее решать? — Изабелла возмущенно поднялась во весь рост, раскинув руки в призывном жесте. — Не хотите сбежать с ней куда подальше? — Если честно, то нет. Мои картины даже здесь почти никто не покупает, а Людвика, как и я же, лишена умения зарабатывать много. На новом месте мы уж точно станем нищими. — Вы такая скверная пара, прям как мы, — Чарторыйская, склонившись над Станиславом, поцеловала его в нос, и в этот момент у них одновременно родилась идея, выгодная со всех сторон. Они не поделились ей друг с другом. — Я пойду в ресторан, может быть, кто-нибудь угостит, — Изабелла надела старую шляпу с новой вуалью и принялась застегивать туфли. — А может, и не только угостит, посмотрим! Станислав упрятал заполненный кулон в карман пиджака и, вытащив сборник рассказов Уайльда, упал на кровать. — Я сегодня никуда не пойду, может быть, только завтра. А на завтра у него было запланировано коварное соблазнение. Изабелла вернулась только утром и положила на обеденный стол жемчужное ожерелье и несколько крупных купюр. — Кажется, я нашла одинокого богача, готового давать мне деньги на аренду и всякие прелестные вещички! Господи, он меня просто обожает. Я доведу его до маразма, клянусь. Стас, если ты найдешь себе такого же, мы сможем безбедно существовать очень долго… — У меня есть один на примете и сегодня он будет мой! Тадеуш посмотрел на добычу, лежащую на столешнице. Он, все-таки, и вправду не умеет зарабатывать деньги и не умеет шикарно жить. Людвика так, наверное, не сможет, она не знала бедности, ей не приходилось голодать. — И не стыдно вам торговать телом ради аренды? — Не только ради аренды, Тадек. Еще… — Кокаин и опиум, да? Вам ведь больше ничего не нужно, кажется. Они рассмеялись, хотя весело не было. — Обедать и ужинать на Монмартре, ездить на отдых и жить в гостиницах высшего класса, виноград, костюм, новое покрывало, поскольку старое пришлось сжечь вместе с теми простынями, мне продолжать? — говоря это, Станислав медленно кружился по комнате, глядя в потолок — так похоже на опьянение. Когда голова совсем закружилась, он вышел из квартиры — утреннее солнце слепило его глаза, юноша закурил и победно посмотрел куда-то вдаль, где его не ждут, но уже очень скоро все изменится. С тех пор, как Станислав переехал в Париж, его приводили в детский восторг интрижки с незнакомцами и незнакомками. С некоторыми он переглядывался на улице и уже к вечеру, после полного отрешения от своего я, находил себя в чужой квартире, в чужой кровати, в чужих руках. Это бывало унизительно, но всегда вызывало азарт. Вечером он, как и Изабелла, вернулся с уловом, воодушевленный своей собственной проделкой. На часть из полученных за встречу нежно-розовых франков Станислав купил в парфюмерном в доме напротив одеколон, который ему давно хотелось, и в ребяческом настроении поднимался по лестнице, чуть не пританцовывая. Перед роскошью он был бессилен — в такие минуты казалось, что никакая тонкая символическая поэзия и церковные гладкие фрески не стоят сытой жизни. Изабелла ждала его в кресле. Тадеуш, она сказала, еще не вернулся со своих занятий. Потом они занялись, что называется, любовью, но оба так устали от всего этого, что большую часть времени просто лежали, соприкасаясь пальцами и висками. — Они обеспечат нас хотя бы на год, не так ли? — Пока мы их не разорим. — Точно. Оберем до ниточки, пустим по миру! — Мы самые бесполезные люди на свете, — Изабелла улыбнулась, нет, не горькой улыбкой, скрывающей слезы, она уже давно поняла, что нет смысла страдать из-за того, что из праздной испорченной девицы не выйдет никакого толка этому миру. — И мы это признаем, в отличие от всех остальных, — Станислав только немного опустил веки, как тело начало проваливаться в сон, куда-то вглубь кровати. Как давно он так хорошо не спал самостоятельно, без помощи организму! Это все из-за предвкушения выходных, ведь сегодня среда, а среда пришла — и неделя прошла. В пятницу он вновь пойдет к своему благодетелю, а в выходные придет Браницкий и получит столько денег, что будет вынужден уже через час иметь при себе самый лучший товар Франции! Так прошло несколько недель. Тадеуш все это время наблюдал за происходящим и только удивлялся. Требования его друзей к своим богатым любовникам становились все нахальнее, а их расходы явно увеличивались. Так в квартире появлялись кинокамера, голландская статуэтка эпохи Северного Возрождения, бесконечное количество одежды, дорогих украшений и бутылок разного алкоголя. Людвика на кратких свиданиях упомянула, что ее отец принялся покупать какие-то дорогостоящие безделушки. Тадеушу казалось, что Париж сходит с ума и скоро два каких-то толстосума вместе с проклятым Сосновским пополнят ряды бездомных, просящих милостыню возле собора. То, что делали Изабелла и Станислав, превратилось в настоящий фарс — они будто специально выдумывали, чего бы эдакого попросить, чтобы к концу месяца все деньги их благодетелей закончились. Людвика высказывала осторожные переживания за душевное равновесие отца — тот уже не может себе позволить оплачивать половину прислуги, а накопления уходили на раздачу карточных долгов и на диковенные покупки, которые тоже дома долго не держались. — Это все из-за игр! — сокрушалась Людвика, а Тадеуш ее успокаивал, но его стали посещать некоторые догадки и подозрения. Наконец, к середине лета, за которое, помимо разорения богачей, произошло несколько иных курьезных случаев, Людвика пришла в слезах. — Мой отец почти полностью разорен. Мы сможем жить теперь в прежнем доме, только если уволим всю прислугу и продадим имущество в пригороде! Могло бы показаться странным, но я плачу больше от радости, ведь теперь мы сможем жить вместе, потому что мой отец так сказал, потому что теперь ты его надежда на наше спокойное будущее. Тадеуш никому об этом не говорил, но, оказавшись дома, он рыдал в течении целого часа и не мог остановиться. Это было так великолепно, полностью сбывшееся невозможное желание! С истерично-приподнятым настроением и кокаином в теле он ждал своих друзей. Ему было, чем их удивить. — Я все про вас знаю. Это так безрассудно и глупо, но, кто-то из вас спал с Сосновским, не так ли? Станислав и Изабелла переглянулись. — Да, это была я. Я хотела устроить ему месть за вас с твоей сладкой барышней Людвикой! — Белла, и ты тоже? Почему ты раньше не сказала, — Станислав едва не осел прямо на пол, к счастью, под ним оказался коридорный пуфик. — Это не «кто-то» с ним спал, а мы вместе. — А как же вы не встретились? — Он хитро распределял свое время. А деньги, к счастью, нет! — Белла хитро улыбнулась, положив ладонь на мраморную голову статуэтки. — Зато теперь он не откажет тебе, ведь вы наравне, даже богатеть не пришлось, каково, а? В эту минуту в доме Сосновских стояла траурная тишина. Отец семейства обдумывал свое грязное падение — степенный человек, а погорел на картах и этих молоденьких сволочах обоих полов. И почему он не остановился после пары встреч? Зачем он купил эту чертову кинокамеру? Почему он не смог отказаться от кого-то одного? Они оба были слишком хороши, чтобы кого-то оставлять — черноглазая девушка и мальчик с густыми ресницами. Сволочи, настоящие сволочи и беспросветное блядство! А через неделю у Тадеуша и Людвики была свадьба. Они были прекрасно одеты — стараниями Сосновского нарядов было навалом. Он и сам пришел на торжество, но сидел на последней скамье, опустив глаза на церковный пол. Художник посмотрел на свою невесту, посмотрел вверх, на витражи. Ему показалось очень глупым то, что они, материалист и материалистка, стоят у алтаря, перед ними — священник, и сейчас их будут венчать. Людвика была в платье с высоким горлом, в ее волосах была диадема от какой-то бабушки — так консервативно, словно они так отдавали дань своим старомодным польским семьям. За ними стояли Станислав и Изабелла, и потом, в узком кругу, Сосновский назовет это позором — его дочь венчается с безродным художником, свидетели — жители полусвета, осмеивающие святое таинство брака, да они, кажется, даже в церковь пришли нетрезвыми! Конечно, Сосновский не расскажет причину своего разорения, он обвинит новый мир, индустрию, игорные дома, да все что угодно, кроме своей развратности и глупости. — Они так мило смотрятся в этих ангельских костюмчиках, ах, дети мои, — тихо сказала Чарторыйская, когда после венчания праздник продолжался в ресторане, на который пришлось собирать деньги с большинства близких родственников. — А если мы бы поженились, что думаешь? — Да, было бы забавно. Ты была бы в длинном белом платье с кружевом, а я в черном фраке, да? — Лучше наоборот, тебе бы больше пошло платье, а венчал бы нас какой-нибудь старый сатанист-эротоман. Как жаль, что мы разочарованы в институте брака! Под столом они крепко держались за руки. Тадеуш и Людвика весь вечер смотрели только друг на друга — свадьба была абсолютно бессмысленным, но таким красивым событием, первым и последним в их маленьких бурлящих жизнях.