Этюд, ещё этюд

Старый дом в Суррее встречает сугробами у ворот и тишиной, в которой скрип незапертой калитки звучит немного зловеще. Заметив, как заледенела дорожка к дому, Роджер крепко берёт Доминик за руку и ведёт до крыльца. Едва они успевают подняться по ступенькам, как из-за чуть приоткрытой двери раздаётся немного скрипучий — почти как у калитки — голос Уинфред: — Родж, это вы? Осторожно, ступеньки скользкие! — Мы уже! Здравствуйте! — Доминик заходит первая и улыбается, стягивая берет. Роджер бросается обнимать мать, с грустью отмечая, как сильно она постарела. Жаль, что в последнее время видеться получается только по праздникам. В доме тепло, пахнет вкусной едой и — в отличие от улицы — шумно. Роджер уже было хочет бежать в гостиную, откуда раздаётся болтовня и бормотание телевизора, но замечает, как сильно накапало с их обуви. Попытки мамы и Доминик всё вытереть моментально пресекаются, и тряпка оказывается в руках (а точнее ногах) Роджера. В гостиной за накрытым столом уже болтают Клэр с мужем и Майкл. Последний, увидев сына, с завидной для своего возраста бодростью подскакивает с места, чтобы по очереди обнять Роджера и Доминик, тихонько и совсем немного сентиментально шепнуть на ухо, что любит и скучал. Сестра тоже не остаётся в стороне, взмахивая платьем так, что на столе едва не гаснут свечи. Когда с приветствиями, рассаживанием («— Садись лучше ты по центру! Нет, там будет удобнее! — Оттуда видно телевизор. — Клэр, тебе точно не тесно?») и раскладыванием фаршированной индейки по тарелкам оказывается покончено, настаёт время новостей и долгих семейных бесед. Роджер подробно и красочно рассказывает об успехах группы, внимательно глядя на отца. Тот пытается оставаться беспристрастным, но в конце всё-таки тает и соглашается, что «да, не зря Роджер бросил биологию». Уинфред жалуется на то, что жить в Труоро становится совсем скучно. Доминик и Клэр тихонько шепчутся «о своём, о женском». А когда в разговорах настаёт короткая пауза, Дом толкает Роджера локтем в бок. Тот откашливается и громко сообщает: — Дорогие мама и папа! Скоро у вас появится внук. А у тебя, Клэр, племянник. — А когда? — Будет мальчик? — Давно знаете? — Так вот почему Доминик всё никак своё вино не допьёт! — Вы уже выбрали клинику? — А имя? — Ничего пока не выбрали, потому что узнали совсем недавно, — наконец останавливает поток вопросов Роджер. Доминик смущённо продолжает: — Да, вероятно, мальчик, но мало ли что. Ждём в мае. Звонко стучат бокалы, поздравления сливаются в общий гул. Атмосфера в комнате становится будто ещё более Рождественской. Ярче мигает гирлянда на зашторенном окне, ароматнее пахнет хвоей большая ёлка в углу. У всех — предвкушение чего-то большого и радостного совсем-совсем скоро.

***

Между обедом и чаем Роджер и Доминик сбегают в сад. Скоро сумерки, но, пока ещё светло и не слишком холодно, можно полюбоваться на ровное снежное одеяло, стряхнуть шапку со столбика ворот, подуть на ветки старой яблони, на которых, кажется, можно каждую снежинку рассмотреть. Двор зимой едва узнаваем, завёрнутые в ткань кусты напоминают ку-клус-клановцев. Доминик смеётся над этим сравнением и толкает Роджера в грудь — от этого он картинно падает в сугроб и по-мальчишески барахтается. — Между прочим, тут мокро! — А давай слепим снеговика! — Доминик наклоняется и через пару секунд кидает в Роджера снежком. — Ну всё, убит! — голубые глаза искрятся весельем. — Советую поскорее восставать из мёртвых, — скрипя снегом, Доминик отходит на пару шагов и начинает самостоятельно катать первый ком. — У нас, в Париже, такой снег редко бывает. Старательно отряхнувшийся Роджер присоединяется к снеговаянию, когда ком под руками Доминик принимает угрожающие размеры и рискует развалиться напополам. Этого не случается только каким то чудом: в четыре руки, переплетая пальцы в перчатках, они спасают-склеивают ком и устанавливают посредине белого сада. За первым следуют второй и третий. — А ну-ка отойди, тебе нельзя такие большие катать. — Он не большой! И вообще, я всего лишь беременна, а не смертельно больна. — Утрамбуй его получше. — Не слишком маленький? — Я сейчас сделаю ему руки. — Смотри, какая веточка! Можно её для рта. — Я сейчас принесу ведро из гаража. — И для носа что-нибудь поищи! Лепкий снег слегка покалывает пальцы сквозь промокшие тонкие перчатки. Роджер до крайности сосредоточенно закусывает губу, когда пытается воткнуть в с таким трудом закреплённую голову снеговика почти одинаковые винные пробки — глаза. Последний штрих — перевёрнутое грязно-зелёное ведро. Держась за руки, Роджер и Доминик делают два шага назад, чтобы полюбоваться своим творением. — Ну что, как назовём нашего снегоребёнка? Роджер удивлённо смотрит на Дом, думает немного и пожимает плечами: — Не знаю. Пусть будет Феликс. Это почти как Феникс — хорошая птичка. — Птичка! — хихикает Доминик и утыкается холодным носом в висок Роджера. — Ладно, пусть будет Феликс. В этот момент (как нельзя вовремя, учитывая замёрзшие ноги) дверь дома хлопает и с порога раздаётся ласково-скрипучий голос Уинфред: — Чай уже готов, ждём только вас! Короткий поцелуй напоследок — и на оставшегося в одиночестве Феликса ложатся синие закатные тени.