Этюд, ещё этюд

Доминик не любит, но позволяет себя любить. Роджер знает это, мирится с этим и даже почти принимает как должное. Иногда от этого ужасно больно, так что он до крови лупит кулаком стену и срывается на вечно чего-то требующего Фредди. В целом же Роджер всё понимает и принимает. В конце концов, Доминик разрешает целовать себя, разрешает обнимать за талию и прижимать, разрешает заправлять волосы за ухо и тихонько шептать глупости и пошлости. Впрочем, с пошлостями Роджер старается не перебарщивать. В конце концов, в чём-то так даже лучше. Роджер точно знает, что Доминик улыбается ему, не потому что он восходящая рок-звезда и потенциальный секс-символ всех времён и народов. Собственно, почему она это делает, почему соглашается с ним быть, он не совсем понимает. Вероятно, дело в его завидной настойчивости. Нет, Доминик не глуповатая, на всё согласной девчонка. Доминик умная и уверенная в себе. Доминик — экзотический цветок — прекрасная, удивительная, недоступная. Роджеру самому тошно от таких банальных ассоциаций, но обычно банальное — самое точное. По крайней мере, так он себя оправдывает, машинально рисуя лилию на черновике песни, когда Доминик заходит в студию обсудить какие-то детали предстоящего тура. Доминик что-то спрашивает у всех сразу, и Роджер глупо улыбается, даже не пытаясь вникнуть в суть вопроса. Оживает, только после сильного тычка в бок от Джона. «Да, пардон, задумался». Это «пардон» он подхватил у Доминик. — Роджер, зайди, пожалуйста, в комнату к менеджерам после репетиции. Надо кое-что уточнить. Я дождусь, не хочу сейчас вам мешать. Роджер готов идти прямо сейчас. И не в комнату к менеджерам, а на край света. В чувство приводят длинные пальцы Брайана перед носом, выщёлкивающие не то Марсельезу, на то что-то из того, что они сейчас пытались записать.

***

— Я скоро вернусь! Пойдёмте в зал, мистер Тейлор. Доминик хватает его за руку и начинает тащить куда-то за собой, едва Роджер успевает сунуть голову в менеджерскую. Впрочем, оказываются они совсем не в зале, а под изгибом какой-то технической лестницы, с трёх сторон скрывающей их от мира. С четвёртой стороны стоят цветы, драцены в больших горшках, которые Доминик аккуратно отодвигает, чтобы пройти, а потом сдвигает на место. — Люблю иногда прятаться тут, когда всё бесит. Сверху мы храним архив документов. — Ммм… Мило, — выдавливает из себя Роджер, завороженно наблюдая, как Доминик скрытая полутьмой, взлохмачивает волосы на затылке. — Ладно, я не об этом. Знаешь, Родж, ты улыбаешься как идиот. У тебя дурацкие шутки. Ты до тошноты надоел со своими бесконечными вечерними звонками. В конце концов, ты совершенно не мой типаж. И, кажется, я тебя люблю. — Ого, — Роджер продолжает сыпать междометиями и бездумно пялиться. — Не уверена, что прямо сейчас готова выйти за тебя замуж и нарожать детей, но ближайшую вечность вместе бы провела. — Я тоже тебя люблю, — оживает, наконец, Роджер. Интересно, говорил ли он это кому-нибудь, кроме отца, мамы и сестры? С девушками всегда обходился фразами про влюблённость и комплиментами, а тут как-то само вырвалось… — Я знаю, влюблённый ты идиот. — А когда ты поняла, что… ну… тоже меня любишь? — Два часа назад, когда ты не смог ответить на вопрос о том, что включать в бытовой райдер. Твой глупейший вид меня добил. — А что я тебя… — О нет, Родж, замолчи уже наконец и поцелуй меня, пока я не взяла свои слова обратно! О таком Роджера долго просить было не нужно. Аккуратно, чтобы не уронить цветы, Доминик была прижата к холодной грязно-бежевой стене под лестницей. Впрочем, всех всё устраивало…