Шоколадное сердце

Чаре иногда снится Санс. Ей снятся они, то в зале, то в Сноудине, то в Руинах, перекидывающиеся неоднозначными, озлобленными взглядами. Это просто глупая игра, смешная детская ненависть, только Санс уже должен был из нее вырасти. Поэтому Чара его не очень любит. Но, должна сказать, из него — хороший партнер. Он сомневается молча. Он никогда не показывает свои душевные колебания, как Азриэль. Их план была игра. План с Сансом — уже серьезные решения. Но Чаре отчего-то так же по детски весело, будто бы она создана из шоколада, и ее всегда можно заморозить в холодильнике, если растает. А Чара была уверена: не растает. Иногда Чаре снится, как она и Санс сидят на цветах над ее могилой. Она помнит, как сидела там с Азриэлем. Наверное, покалеченный разум играется с собой, путая воспоминания. Зачем? Потому что история имеет свойство повторяться. И она повторяется. И она повторится. Эти глупые истории с душами. Глупая эгоистка Фриск… Глупая Душа, которая не признала своего хозяина, пусть и в искалеченном чудовище. …Чаре снится Азриэль. Он выглядит так же, каким отпечатался на сетчатке ее глаза, прямо перед тем, как глаза Чары мертвецки остекленели. Растрепанная шерсть с впутавшимися в нее золотыми лепестками, покрасневшие глаза, искренняя улыбка. Чаре снилось, что они лежали на золотых цветах, над ее могилой, там, куда она упала. Они лежали, переплетя пальцы, и Чара не плакала; просто глаза покраснели и раздражились. Синий свет лился с лунного неба, там, где, если постараться, можно увидеть кусочек… Там никогда не было звезд, когда Азриэль и Чара играли в том месте при жизни. Но теперь они были. Чара бы засмотрелась на звезды, но она могла смотреть только на Азриэля, расплываясь в широкой улыбке. Им чуть меньше, чем их вечные двенадцать. А Подземелье казалось таким большим и счастливым. И Чара? Что-то билось у нее под ребрами. Вызовите доктора, а? Чара хочет знать, есть ли там что-нибудь еще. Ее детское наивное сердце из шоколада? Растаяло ли оно от лихорадочного жара отравления? Нет. Скорее, оно заморозилось от озноба, который пробирает ее каждый раз. А она думала, что стойка и к холоду, и к жару, но отчего-то теперь бросается в крайности. Может, Чара — просто бессильный ребенок, который играет в демона и злодея? Чара любит шоколад, и безразборчиво. Так она и съела свое шоколадное сердце. А когда шоколад закончился, стало тоскливо. Чара снова смотрит во сне на небо. Ее снова одерживает тоска. Совсем чуть-чуть, но неприятно до жути: как будто у нее и вправду вырвали сердце. Она сама. Азриэль тоже имел сердце. Но он его не съедал. Это тоже сделала Чара. Она ослепла и оглохла к его знакам и словам. Азриэль перестал существовать для нее. Все, что значило — план. Но для чего он был? Освободить его? Ха! Ха-ха! Какая несчастливая поэма. Какой неудачный получается роман. Такие в книжных магазинах обычно меняют. …Ей надо убить Папайруса. — Ну что, ты уже принял решение? — Чаре кажется, что мир идет кругом, и в горле у нее пересыхает с этими словами. На что, черт возьми, она надеется? Что этот эгоист-самопожертвенник станет братоубийцей? Что замерзнет Хотлэнд и оттепель придет в Сноудин? Что она, маленькая девочка? Да, черт возьми, она маленькая девочка с шоколадным сердцем, почему же все это происходит с ней? Потому что она сама это и начала. В душу Чаре прокрадывается одиночество. — Я не могу его убить. Ну конечно, шутник. Чаре вдруг становится обидно и противно. Обидно за себя, за него, и даже за Папайруса, который не получит того, что заслужил; обидно за их счастливую сладенькую любовь, и ярость накипает, заставляя застывшую в жилах кровь прилить к щекам и ушам. Ярость кипит в ней, кажется, что она готова начать выливаться у нее изо рта, и Чара позволяет. Она кричит, но не понимает, что. И это неважно! Его не останется, — он что, совсем глупый? Его не будет, и разве это не так ужасно? Разве это не больно? Разве это не печально? Печальная история, плохой конец. Никакого хэппи-энда. А ты на него всегда рассчитываешь. — Я не дам тебе умереть! Я- — ее слова идут изо рта потоком, но Чара ясно осознает, что говорит. Она убьет Папайруса, потому что может, она может остановить Санса — и сделает это, Чара может покорить горы, осушить океаны, может уничтожить этот мир, если захочет, но зачем? Зачем, неужели ей уже не за что здесь держаться? Рука Чары срастается с ножом, и девочка, которая когда-то могла ранить лишь себя, теперь, обозленная на весь мир, заносит нож на Санса. Но она не может достать, не может дотянуться до дома Папайруса. Эгоист, упивающийся своей жертвенностью, крепко держит ее руку. У Чары кругом идет голова; какого черта? Чаре снова становится одиноко. Она расслабляет руку, но крепко держит нож. Ей одиноко, даже когда прислоняется к куртке Санса. Будто бы его уже нет, и все, что от него осталось — кость и ткань куртки. Он настолько ему дорог? Он не готов отпускать так, как сама Чара? Чара всегда думала, что умеет. Но, наверное, нет. В конце-концов, вот так, лицом к лицу, она по настоящему никогда не отпускала. Так, символично понимала, что прощалась, но не знала, что навсегда. Отпускал ее Азриэль, когда она умиротворенно, но по-мертвецки улыбалась ему с остекленевшими глазами. А сейчас — она пытается отпустить, и ей кажется, что это все равно, что, вися на обрыве, отпустить руку. По крайней мере, так думает она. Она, думает, могла отпустить Азриэля. Могла жить без него, так что с Сансом? Почему ей надо отпускать и его? Чара не глупая. Она понимает, что совершила ошибку. И Санса нельзя отпустить, понимаешь, нельзя, это просто недопустимо, еще одна ошибка, еще пролет на запятнанной истории Чары! И сломанное сердце, испорченная Душа дает сбои. Хриплый вой вырывается у нее из груди, вой человека, но не чудовища, который она сдерживала долгое время, который зародился у нее давно, тогда, когда она стояла на горе Эботт в первый раз своей жизни. Решившая, что отпустить должны ее. Слеза течет по ее щеке, и она огненно-горяча. Чара глотает ее, и она воспламеняет ее внутренности. Шоколадное сердце оттаяло, и теперь тает совсем, превращается в обычную лужицу. Так, испорченная сладость. У Чары болит голова. Она слышит, — откуда-то снаружи своей головы, — как Санс просит ее убить его. Это так нелепо. История имеет свойство повторяться, м повторяться в самых искаженных, странных способах. Раз, Азриэль, два, Санс, три, она, Чара. Смешно, и очень-очень печально. Никакого хэппи-энда. Одна сопливая жалость. Чара непроизвольно корчит гримасу и смотрит на нож. Ей хочется выкинуть его в снег, а еще лучше — в грудную клетку его любимчика, но она бессильна, и все, что могут делать ее руки — замахиваться ножом. Или просто раскрыть вспотевшие ладони. Но разве так станет лучше — кому-нибудь из них? Вам, Чара Дриимурр, дана почесть завершить свою жалкую историю убийством этого шутника-скелета. Гребанный комик Санс. Чаре хочется взвыть снова, но она понимает, что тогда душа ее деформируется еще сильнее. Красный, красный цвет твоей крови, его крови, кетчупа, его дурацкой банданы, их дурацких шарфов, цвет окровавленных ножей, цвет Решимости, которую они уничтожили. Цвет ее «украденной» Души, цвет Решимости, которая, может, когда-нибудь в другой вселенной, могла бы принести им настоящий счастливый конец, не убей они падшего Ангела. Чара пошатывается на нетвердых ногах, и оборачивается, не открывая глаза. Санс исчез. Санса никогда не было, была только синяя куртка, и зеленая куртка, и тапочки, и лоскут красной ткани. К черту. Чара идет прямо, с закрытыми глазами, и слушает хруст снега под ногами. Сосредоточься на нем. Почему это так сложно? Но что-то у Чары и получается. А может, нет. В Сноудине холодно, но Чаре жарко, как в бреду. Яркие огоньки создают одно большое цветное месиво, которое ухудшают головную боль Чары. Все мысли пропадают у нее из головы. Пустота. Ничего нет. Темно, сыро и… Печально? Как печально. И смешно. Чара приваливается к первому попавшемуся зданию и смеется. Смеется очень громко и надрывно, почти лает по-собачьи, почти воет, как зверь, но Чара — человек, израненный, искалеченный, с деформированной убегающей Душой, с Решимостью, которая медленно погибает, погибает, погибает каждую секунду. Чара вытирает набежавшие слезы, но они не перестают течь, и смех не перестает выливаться, и горло хрипит и болит, как тогда, когда она съела пригоршню цветов, и израненный волк внутри нее медленно исчезает. Приходит только обреченное спокойствие. Чара медленно идет ровным шагом дальше, хотя голова ее гудит. Гудит и шипит, как помехи в телевизоре. Страх исчез. Вой исчез. Боль исчезла. Наверное, потому, что душа Чары онемела. Она идет, и с каждым шагом ее расплавленное шоколадное сердце течет. Шоколад поступает ей в кровоток. Чара приходит к большой лиловой двери и слабо стучит. Нет ответа. Она стучит громче, и громче, отбарабанивает дробь и замолкает. Оседает на снег и зарывает в него лицо — жжется от холода, но это лучше, чем гореть. Чара остывает, но ее сердце уже не сможет принять привычную форму и в ней замерзнуть. По венам течет шоколад. Чара, девочка с шоколадным сердцем, не может быть человеком в холодильнике. По крайней мере, вечно. Чара смотрит на дверь, и ей становится горько. Смешно и горько. Она думает о том, что ее здесь нет и никогда не было, но Чара не привыкла не осознавать правду. Лицо непроизвольно корчится в гримасе, будто Чара вот-вот заплачет, но большие дети не плачут, и живот ей сжимает так, что кажется, будто ее сейчас стошнит. Она не помнит, как ее обнаружила Ториэль, и как Чара на ватных ногах проследовала к ней домой. Как легла в кровать, где столько лет спал Азриэль, которая пустовала слишком долго, но все еще сохранила свой уют. «Если лечь на нее, можно никогда не проснуться». Чаре, девочке с растаявшим сердцем, вечные двенадцать, и шоколад, кажется, ее переполняет. Она думает о том, какая же кровать Азриэля мягкая, и что красный и золотой — очень красивые цвета, и о Сансе, и о своем брате, давно потерявшимся в глупом цветке, и медленно уходит в сон. …Чаре снится, что она лежит на цветах, там, куда упала. Она одна. У нее бледные, не окропленные кровью руки с бинтами, и чистая Решительная душа. Азриэля нет. Нет и Санса. Чара видит кусочек неба со звездами, и думает о том, почему и как упала. Потому что она не хотела отпускать кого-либо, кроме себя. Чара улыбается, и на душе становится печально и в то же время спокойно. И тоскливо. Совсем немного.