давай навсегда...

      — Красивый закат, не так ли? — Достоевский едва заметно улыбается и, делая глоток красного сухого вина, гладит Гоголя по его мягким волосам. Он знает, что Коля уже спит, но все равно говорит, не ждёт ответа. Гоголь, будто услышав, что-то бормочет во сне и прижимается к Фёдору, который тоже его обнимает.       — Моя весна, — демон нежно целует в лоб своего ангела и укрывает его тёплым пледом. Лето, жаркие дни, +40 даже в тени, но ночи все ещё холодные. Достоевскому хочется согреть Гоголя всем собой, но от него так мало тепла. Кажется, что он даже не догадывается, что именно его объятия способны согреть Гоголя лучше всего. Коля улыбнулся, будто зная, несмотря на крепкий сон, о чем думает Федя.       Достоевскому всегда нравилось смотреть на такого Гоголя — спящего, спокойного, беззащитного. В такие минуты Гоголь был самим собой, без всяких масок, ролей. Тем самым человеком, которого так сильно любит Федя. Иногда Николай смотрел в аметистовые глаза Фёдора и спрашивал: «Неужели ты любишь меня только такого? Обычного, спокойного...». Демон улыбался и крепко обнимал его, шепча о том, какой же Коля у него дурак.       — Зато твой дурак, — Гоголь хихикнул и посмотрел на Фёдора, который был удивлён. Вроде, только что его возлюбленный спал, а уже улыбается. — Ты сказал это вслух. — Коля рассмеялся и чмокнул молчащего Федю, и аккуратно перелез на соседнее кресло, не желая мешать демону рассматривать живописный закат. Они вот так часто встречали восходы и заходы солнца на веранде своего небольшого загородного дома, где их никто не мог достать, никакие проблемы и дела их не волновали.       — И разбудил тебя? Ох, прости, — Достоевский выглядел обеспокоено, совсем не так, как должен по мнению других выглядеть демон, которого все боятся. Гоголь на секунду застыл и тут же рассмеялся, целуя возлюбленного в висок.       — Я уже не сплю минут пять. И да, закат и правда прекрасен, — он чуть подался вперёд и посмотрел в глаза Фёдора. — Совсем как ты. — Гоголь рассмеялся, видя, как щеки Достоевского чуть покраснели. Так хотелось их погладить, потрогать, но щеки у Феди были запретной зоной, и даже любимому Николеньке не разрешалось их тискать.       — Я прекрасен лишь в твоих... — он не успел договорить, как Коля положил свой палец на его губы, как бы мягко затыкая любимого, дабы тот не начинал уже такую привычную речь.       — Но ты прекрасен.       Они любили такие вечера, когда можно было раствориться друг в друге, когда можно было не думать ни о чем, кроме красивого заката и не менее красивого спутника. Когда никакие проблемы не волновали, когда было важно лишь то, хорошо ли чувствует себя возлюбленный.       — Я тебя люблю, весна, — Фёдор обхватывает тёплые щёки Коли и, утыкаясь носом в нос, смотрит прямо в глаза. «Так целуются эскимосы», — сказал как-то Гоголь Феде и слегка потерся носом о нос.       — И я тебя люблю, моё солнце, — Николенька слегка трется об его нос, а после едва касается его губ, прикрывая глаза и слабо улыбаясь.