дорога усыпанная золотом.

      Следующие несколько дней выливаются для Кирилла какими-то тяжелыми, может из-за обилия новых эмоций, чувств, да и правил, которые были в этом дворце. Ничего сложного, скорее необычно было вставать рано утром, небольшой группой идти в баню, — а баня из себя представляла небольшое помещение, отделанное кафелем, а также была разделена на несколько отсеков, в каждом стоял чан с водой и железная мисочка. Этой мисочкой черпалась вода, которой после поливались, моя тело, — после завтракать всё в том же гареме, где все и спали, а после отправляться на уроки. Незборецкого с детства учила мать грамоте, а также читать, поэтому проблем с уроками у него не было, если сравнивать с другими омегами. У Кирилла была очень образованная мать, самая настоящая леди, как звали её некоторые, всегда красива, всегда ухожена, а тому же учила и Незборецкого с братом. Киря всё чаще и чаще заглядывался на Адиля. Тот казался ему безумно красивым, а ещё сильным и рассудительным. Жалелов заходил частенько в гарем, первые два дня объяснял омегам, что вести себя надо прилежно, хорошо учиться и тогда их ждёт сказка, а не жизнь. Кирилл пропустил всё мимо ушей, лишь всё больше и больше смотрел на лицо казаха, его черты, улыбался своим же мыслям, но не смел лезть к альфе. Незборецкий всегда был стеснительным мальчиком, а от того никогда бы не подошёл к альфе сам, не посмел бы просить чего-то, если это касалось общения или отношений, ведь Киря всегда считал, что его судьба сама его найдёт. Хотя однажды отец сказал ему фразу, которую парень помнил до сих пор: судьбу можно встретить, но и можно просто пройти мимо. Это, если честно, очень напрягло.       За Глебом Кирилл ухаживал, помогал сдерживать вспышки гнева, когда ему что-то приказывали. У Голубина взрывной характер, он редко подчиняется чужим приказам, но тут так было нельзя. Незборецкий часто успокаивал друга, говорил, что у них есть крыша над головой, еда и вода, а значит можно жить по чужим правилам, да и тем более, что перечить было опасно для жизни. От здешних слуг Киря узнал о том, что за непослушание некоторых омег запихивали в мешок и выкидывали в океан, кому-то публично отрубали голову, а кого-то высекли розгами до кровавых ран. Именно из-за этого Незборецкий очень переживал, слушался сам и заставлял это делать Глеба, пусть тот всеми силами сопротивлялся и возмущался.

***

      Сегодня был первый урок обучения игре на музыкальных предметах, Кирилл выбрал скрипку, ведь с самого детства учился на ней играть. Пусть получалось не так красиво, как у одного из альф из его деревни, но было что-то такое, что цепляло многих. Отец всегда хвалил Незборецкого, ставил в пример перед старшим братом, на что тот лишь улыбался и качал головой. У Максима была своя жизнь, свои проблемы и свои радости, а поэтому он лишь радовался, когда отец гордился Кириллом. Он любил младшего брата, а от того желал ему лишь самого лучшего и самого доброго. Урок давно закончился, но Кирилл не спешил уходить из комнаты. Ужин уже прошёл, а значит час у него был, чтобы уделить его себе и игре на скрипке. У омег было немного времени, чтобы отдохнуть, заняться чем-то. Кто-то, в том числе и Киря, вышивал крестиком, кто-то читал книгу, а кто-то рисовал, но вот именно сейчас Незборецкий, прикрыв глаза и опустившись на мягкий ковёр, наигрывал незамысловатую мелодию. Этой мелодии его научил один альфа, он говорил, что эта мелодия любви, что тот, кто её услышит и станет судьбой. Кирилл, конечно же, не верил, хотя где-то в душе очень надеялся, что это правда. Кирилл тихо вздыхает, тихо подпевая собственной мелодии, чувствуя, как его тело покрывает приятная дрожь, а на губах появляется слабая улыбка. Незборецкий никогда раньше не любил, может влюблялся в детстве, но не испытывал истинной любви, которая закрадывается в сердце, которая разливается теплом по венам, разгорается где-то внутри и горит до самого конца. Незборецкий глубоко вздыхает и чувствует чей-то запах, запах черного кофе, а ещё яблок… Этот запах он знал, однажды почувствовал его от Адиля. Неужели от мелодии пошёл такой эффект? Кирилл приоткрывает глаза и замечает перед собой фигуру казаха, который лишь молча наблюдал за ним, еле заметно улыбаясь. Блондин вздрагивает, откладывает скрипку, да поднимается на ноги, складывает руки замочком перед собой, низко опускает голову и кланяется. Таковы были традиции.       — Садись, — вздыхает Адиль, наблюдая за омежкой, который явно начал нервничать. Жалелов пришёл недавно, услышал мелодию и решил заглянуть. Мальчишка так увлёкся игрой, что просто не заметил его, но казах не посчитал это оскорблением. — Сыграй ещё. У тебя очень красиво получается, — просит Жалелов, когда белокурый вновь опускается на ковёр, не поднимая взгляда на старшего. Омега чем-то манил, может своей простой красотой. В нём не было ничего необычного, слишком вызывающего, как в многих омегах, его запах не бил резко в нос, а скорее приятно окутывал, и Жалелов не мог даже сразу понять, что это за запах, лишь сейчас ощутил запах моря, этот запах можно было ощутить лишь, выйдя ночью. Адиль улыбается кратко, садясь перед младшим, наблюдая за тем, как тонкими пальцами омега взялся за смычок, а после вновь начал играть. Жалелову правда нравилась мелодия, такая мягкая, нежная, словно, как сам парнишка.       Кирилл тяжело дышит, немного переживает, когда играет, а особенно волнуется, когда поднимает глаза к Адилю, когда встречается с ним взглядом, тот всё также улыбается, совсем слабо. У Незборецкого дрожат руки, пока он смотрит в чужое лицо, пока играет, а ещё, когда понимает: он влюбился. Даже нет, не влюбился, он полюбил. Альфа казался таким родным, таким знакомым, но в это же время он вносил в жизнь Незборецкого яркие краски, которые заставляли парнишку расцветать и раскрываться вновь и вновь. Кирилл улыбается в ответ, продолжает играть, медленно тонет в чужих черных глазах, тонет в чужом запахе. Незборецкий безумно сильно хочет завести о чём-то разговор, но ему просто не хватает сил на это. Он играет несмотря на усталость, несмотря на то, что уже скоро ему нужно уходить. Он играет лишь для Адиля, чтобы видеть его улыбку, видеть какое-то умиротворение в его глазах. Кирилл не глупый мальчик, он замечал в глазах Жалелова какое-то волнение, может даже тоска по кому-то. Но сейчас, когда они были вдвоём, когда Адиль смотрит лишь на него и так улыбается, Кирилл был счастлив.       — Ты сам научился такой игре? — спрашивает Адиль, когда омега останавливается и опускает скрипку, потирая запястье. — Ты так чувственно играешь, правда. Я не смог пройти мимо, когда услышал, — казах улыбается по-теплому, оглядывая лицо паренька, замечая, как тот легко улыбнулся, кажется немного покраснев. — Как тебя зовут? — Жалелову и правда понравился парень, его умения в игре, да и вовсе миловидное личико.       — В моей деревне был один альфа, — вздыхает Кирилл, опуская взгляд, посчитав, что некультурно пялиться вот так на альфу, который и по чину выше, и по возрасту старше. — Он научил меня игре на скрипке, а после и этой мелодии. Он говорил, что эта мелодия судьбы. Её услышит именно тот, кто предназначен тебе по судьбе. Но я думаю, что это не так, — белокурый пожимает плечами, закусывая нижнюю губу, всё также волнуясь. — Меня Кирилл зовут, но вы можете называть меня так, как вам хочется, правда.       — Красивое имя, — улыбается казах, после чего поднимается на ноги, подходит к омеге, а после помогает ему подняться. Жалелов проводит костяшками по скуле белокурого, разглядывает его личико, а после лишь тепло улыбается. — Как и его обладатель, — мужчина не скупился на комплимент, считал это чистой правдой, считал, что Кирилл заслужил такое услышать. Адиль заглядывается на пушистые ресницы Кирилла, а затем оборачивается на вошедшего слугу, который оповестил о том, что Незборецкому пора отправиться спать, на что казах лишь кивает. Жалелов поднимает скрипку с пола и отдаёт её Кириллу, сказав, что теперь она его. Альфа пропускает парнишку вперед, позволяет выйти из класса и сам доводит до гарема, замечая, как многие омеги начали перешептываться, когда его заметили. Адиль останавливается у постели Кирилла, смотрит, как тот бережно кладёт скрипку на пол и разворачивается к нему, после чего низко кланяется.       — Я хочу, чтобы ты завтра сыграл мне ещё. Я заберу тебя к себе в покои, как только буду свободен, Кирюша, — произносит Адиль, мягко поглаживая Незборецкого по скуле, а затем разворачиваясь и уходя.       Кирилл рушится на постель, закрывает лицо руками, а затем утыкается в подушку и совсем тихо пищит. Он слышит, как садится Глеб, а затем замечает его улыбку, такую ласковую, радостную даже. Голубин подсаживается ближе, шепчет, что сейчас его куда-то заберут и просит не волноваться, на что Кирилл послушно кивает головой. Он всё понимает, понимает, что здесь другие правила и другие нравы, а значит нужно подчиняться. Но пока есть время, то Незборецкий рассказывает всё, что было в классе, улыбается незабвенно, почти до слёз, а после всё-таки сознается Глебу, что полюбил. Тот лишь улыбается, тянется к Кириллу и целует его в лоб, после чего за ним приходит главный по гарему — Слава.       Глеб поднимается на ноги, улыбается Кириллу и шагает за Карелиным, тяжело и часто дыша. Старший рассказывает о том, что сегодня ночь Голубин проведет с правителем, а значит сейчас ему нужно хорошо подготовиться, чтобы понравиться. Блондин молчит, не хочет ничего говорить, пытаться перечить. Разве есть в этом смысл? За него всё уже давно решено, никто и никогда больше не спросит его мнения. Глебу хочется сесть и плакать, ведь он потерял не только семью, но и свою собственную жизнь. Первым делом его отводят в баню, где помогают помыться, а затем отводят в отдельные покои, где берутся за его внешний вид. В светлые волосы вплетают несколько светлых лент, после чего опускают небольшую диадему, а затем подбирают одеяние: светлые штаны, такую же светлую рубашку, расшитую розами нежного голубого цвета, а поверх всего этого накидку, которая прикрывала все тело, а также и голову с лицом. Глебу позволяют выбрать одно украшение, из которого он выбирает тонкую цепочку с небольшим бриллиантом и зацепляет её на своей шеи. Голубин выходит из покоев, шагает за всё тем же Славой, тяжело вздыхая, чувствуя, как на глаза всё ещё накатывают слёзы. Карелин останавливается у дверей, ведущих в покои правителя, да поворачивается к Глебу, осторожно приподнимая накидку и вытирая выступившие слёзы.       — Не плачь. Это всё не так плохо. Правитель умный человек, хороший, с добрым сердцем, — шепчет Слава, разглядывая лицо омеги. — Он не сделает больно и не обидит, если ты будешь учтив и нежен. Иди, не бойся. Глеб шумно выдыхает, кивает и проходит к покоям. Двери перед ним открывает стража и, немного подождав, блондин проходит внутрь, слыша, как двери за ним тихо закрыли. Он замечает перед собой фигуру того самого правителя, делает глубокий вдох и подходит ближе, медленно опускается на колени, берет в руки полы одежды старшего, прикасается губами к ткани и отпускает, после чувствует, как альфа взял его за подбородок, поднимая с колен. Голубин разглядывает открывшееся лицо и млеет, Мирон изумительный, таких Глеб раньше не встречал, не видел ни у кого таких глубоких глаз, не видел такой спокойной улыбки.       Фёдоров поддевает пальцами накидку, убирает с лица младшего ткань, а после и вовсе скидывает её на пол. Омега худенький, даже с виду робкий, а глаза какие-то заплаканные, даже грустные. Мирон проводит большим пальцем по щеке блондина, после тянется к волосам, пропускает их сквозь пальцы и мягко улыбается. Он спрашивает имя омеги, вслушивается в ласковый, немного дрожащий голос и опускает ладони на тонкую талию. Яныч не привык медлить, а от того сразу касается губ Глеба, увлекая его в поцелуй, чувствуя, как омега поддался к нему, как обнял за шею, привставая на носочки, чтобы доставать в росте. Мирон отстраняется не скоро, растягивает поцелуй, как можно дольше и наконец отводит Глеба к постели, садится на нее, а омегу отпускает, просит снять все не нужные вещи, подчеркивая это лишь тем, что в одежде Голубин прекрасен, а без нее будет ещё прекраснее. Фёдорову нравится, что парень не медлит, но и не делает всё быстро и бездумно, тянет, играет. Более робости Мирон в Глебе не видит. Тот тянется, тот касается, тот делает всё сам. У Яныча кружится голова от яркого запаха, дрожат руки, а внизу живота тянет сильно. Глеба льнет под его руки, тянет его имя, царапает спину, когда Фёдоров вжимает его в постель, когда сжимает его в сильных руках. Мальчик такой хрупкий, такой нежный, что кажется, будто любое движение его сломает, но Глеб лишь поддается под каждый вздох, под каждый поцелуй, громко стонет и жмурится, царапая чужое тело. Мирону приятно от этого, приятно от того, что чужой запах и голос дурманит его мозг. Фёдоров кончает первый, не внутрь, считает, что рано это всё, ведь мальчик понравился. Зацепил своей яркостью, дерзостью. У Фёдорова уже был фаворит, он был с ним уже почти два года, тот был точно такой же: смелый, страстный и открытый, но с годами любовь потухла, и Мирон не чувствовал уже ничего к этому человеку.       Глеб рушится на мягкую постель, часто дыша и смотря в потолок, рядом улегся Фёдоров и, не видя препятствий, блондин улегся ему на грудную клетку, прижимаясь к горячему телу, да закрывая глаза. Внутри Голубина резко зародилось что-то такое, что манило, заставляло сделать так, чтобы Мирон стал только его. Блондин прижимается щекой к широкому плечу альфы, шумно выдыхая, да закрывая глаза. Сердце билось, как бешеное, а яркое и необъяснимое желание чего-то — жгло душу.