Семь слишком добрых дел

      Сколько Кроули (да и любое другое бессмертое существо) помнит этот мир, в нем всегда были запреты. Они, наверное, были сотворены прямо со всеми ангелами: запреты на вопросы, на неподчинение, на плохие дела, — на все, кроме твоих прямых обязанностей, были запреты. И Кроули никогда не нравился такой расклад. Еще тогда, в Раю, он много размышлял обо всем этом и особенно о запрете думать дурное. Ведь как можно запретить думать?       Но сейчас вообще-то не совсем об этом. С каникул в Раю в виде ангела утекло уже слишком много времени, чтобы вспоминать. Однако те мысли о запретах до сих пор посещают Кроули, заставляя плевать на все правила с высокой колокольни. Взять хотя бы запрет на добрые дела. А он ведь считается коренным запретом, прописанным кровью на лбу у каждого демона и подчеркнутым двумя жирными чертами. Но Энтони это совершенно не мешает спасать одного неосторожного ангела, помогать ему и… еще много чего хорошего на -ать на самом деле, и вам обо всем знать необязательно. Но продолжим. Это ему не мешает, точнее, это ему не мешало. До Армагеддона совсем не мешало.       А потом стало очень даже ощутимо мешать. Конечно, неужели он думал остановить Конец Света, иначе говоря, спасти целую планету с населением в семь миллиардов человек и отделаться от последствий. Нет, этому не бывать, и Кроули понимал это с самого начала, еще до того, как получил младенца-Антихриста. Он был морально готов к боли (на эту подготовку ушло около шести веков), ведь после спасения лишь одного белокрылого друга ему требовалось около полувека, чтобы, усиленно пакостя, побороть ломоту в крыльях и покалывания иголок под ногтями, и представить сложно, что он испытает, защитив все человечество от смерти разом, одним хорошим делом.       Он не ошибся. В таких вещах он не ошибался никогда. Вернувшись вечером из «Ритца», демон уже еле держался на ногах. Все время с Азирафелем он скрывал боль за широкой улыбкой-ухмылкой и немного резкими шутками, а теперь, не имея такую надобность, Кроули позволил наказанию накрыть все тело. В этот раз болели не только угольно-черные крылья — ломило все, будто каждую косточку его физической оболочки вынули, сломали на несколько заостренных частей и вернули, но уже в другое, менее удачное место. Но еще хуже было в груди: на том месте, где у обычных людей стучит сердце, разверзлась тянущая пустота, холодом затрагивающая каждую — и близкую, и дальнюю — клеточку тела.       Неведомо каким образом оставаясь в вертикальном положении, Кроули добрался до идеально заправленной постели и, даже не меняя одежды, завернулся в пушистое одеяло. Это хоть немного должно было прогнать напавший холод.       «Во-первых, стоит сделать что-то плохое, — думал демон, — очень много плохого. Семь миллиардов дел, на каждого человека Земли по одному, и я рассчитаюсь с этим долгом, — он усмехнулся, запоздало вспомнив, что, не то что смех, обычное дыхание приносит дискомфорт, — во-вторых… первый пункт отменяется».       Энтони медленно перевернулся на другой бок, тихо шипя от боли. Да, это было очень опрометчиво, отменить всегда работавший план, учитывая его нынешнее положение, но иначе было никак. Теперь он планировал проводить больше времени в компании одного конкретного ангела, который, должно быть, против всяких там адских выходок и будет расстроен, когда Кроули начнет излучать гадости во все стороны.       Возможно, за ближайшую вечность демон избавится от наказания, просто регулярно оскорбляя окружающих людей. Если сможет вылезти из кровати и не впадет в спячку в первые три дня, конечно. Но этого он старался избежать всеми возможными способами, самым отчаянным из которых была прогулка, вскоре и предпринятая им.       Выбирать место для прогулки было как-то слишком бессмысленно и скучно, поэтому Кроули двинулся наугад, полагаясь на память тела и на то, что она не забросит его в какие-нибудь ненавистные по разным причинам кварталы Лондона. Этого не произошло, слава Дьяволу, и, дойдя самым медленным шагом до ближайшего парка, демон расположился на скамейке главной аллеи.       Руки и ноги продолжали предательски мерзнуть изнутри, но сонливость все-таки отступила. Теперь, на светлую голову, Энтони мог спокойно обдумать свои дальнейшие действия (да и прошлые тоже). Итак, он спас семь миллиардов жизней, за что теперь страдает, и единственный способ избавиться от страданий — совершить достаточно большое количество дьявольских деяний. Но (вечно эти «но») если Азирафель узнает, то явно расстроится. Не этого он ожидает от Кроули. Что ж, остается одно, продолжать жить как раньше, изредка творя свои нехорошие делишки. Что насчет добрых дел, которыми он частенько балует ангела? Их стоит ограничить. Десять хороших дел на всю оставшуюся вечность. Максимум десять. Хотя и десяти многовато. Лучше еще меньше. Лучше семь. Ну, он же не собирается доводить все до крайностей? Выкрутится уж как-нибудь, а пока будет надеяться, что Азирафель ничего не заметит.       Хотя надеяться на это довольно глупо. За всей детской наивностью ангела скрывается очень проницательная острота, подобно иголке, входящая в душу собеседника и узнающая все его мысли и переживания. Это, в какой-то мере, указало ему на отсутствие плохих намерений у Змия и помогло завязать с ним дружбу. И в этот раз Азирафель тоже кое-что заметил. Ничего больше судорожно сжавшегося под столом кулака Кроули, на самом деле. И это было странно. Хоть демон и смеялся, и шутил, в его действиях чувствовалась тревожная напряженность, портящая легкую ауру ресторана. Но спросить у Энтони об этом так и не удалось, что ужасно не понравилось ангелу, ведь чуть позже, в своей книжной лавке, он понял, что бы с ним ни было, Кроули скрывает это от него, Азирафеля.       А это, между прочим, был один из тревожных звоночков. Значит, все действительно серьезно.

***

      Как бы себе там не планировал Кроули, но чем дольше он оставался на прохладном ветру улицы, тем сильнее промерзали кости, и, встретив рассвет нового дня, демон уже сомневался, что сумеет дойти до дома, не завалившись умирать по дороге. Этого ему никак не хотелось.       Теперь было всего два варианта решений поставленной проблемы: можно было зайти в первый попавшийся ночной бар и согреться там или же добраться до всегда гостеприимной теплой книжной лавки ангела, что находилась относительно недалеко. Перспектива оказаться среди незнакомых, возможно пьяных людей совсем не впечатлила Энтони. Конечно, в баре можно было нагрубить, искусить и другие действия на -ить, это бы чуть облегчило его состояние, но заниматься своими прямыми обязанностями демону не хотелось от слова «вообще», поэтому навестить Азирафеля тянуло вдвойне сильнее.       Кое-как поднявшись с холодной скамьи, Кроули старательно отряхнул одежду, в глубине души надеясь, что это поможет хоть чуточку согреть руки трением о ткань. Но не помогло.       По пустынным улицам он направился в сторону магазинчика своего белокрылого друга, двигаясь быстро, на сколько это было возможно, и одновременно пытаясь придумать достаточно правдоподобную причину, которая могла привести его к ангелу в столь ранний час. Таковой причины не оказалось, и Энтони решился на импровизацию (рискованный ход, но единственно возможный).       Кроули остановился за углом и тяжко вздохнул: только сейчас он вспомнил, что должен был бы взять что-нибудь к чаю, ведь формально он гость, а в гости с пустыми руками не ходят. Но все магазины поблизости закрыты в пять утра. Снова шумно вдохнув, он щелкнул пальцами, подхватывая материализовавшуюся коробочку с пирожными. Это ведь не считается за хорошее дело, он ведь сделал чудо для себя.       «Так, я просто войду, улыбнусь и скажу: «Здравствуй, ангел». Потом предложу выпить чаю с пирожными и провести вместе день. Да», — думал демон, стоя перед дверью книжной лавки. Спустя секунду он дернул за ручку чудом открытой двери и с бледной тенью улыбки вошел в магазин.       Свет был включен повсюду, но ангела не было видно. Только из-за дальнего стеллажа слышалось волнительное шелестение книжных обложек и тихие, сдавленные ругательства.       — Ангел, — неуверенно окликнул его Энтони.       Голова с торчащими вразнобой волосами показалась в небольшом просвете между книжными шкафами:       — Кроули, — тревожно сведенные брови, печально смотрящие голубые глаза, а еще и почти дрожащий голос — все кричало о какой-то проблеме, — ты не представляешь…       Забыв о кипящей внутри боли, демон в несколько крупных шагов достиг Азирафеля, осторожно кладя на его плечи руки:       — Что? Что случилось?       — Книги… — владелец лавки поджал губы, — украли…       — И много? — Спросил Энтони, приспуская темные очки на кончик носа и заглядывая в серо-голубые глаза.       — Четыре, — ангел вздохнул, опустив взгляд в пол, словно вина за это преступление была полностью на нем, и прошел из выставочного зала в задние комнаты, — и все старинные экземпляры, — сокрушенно дополнил себя он, садясь в кресло.       Кроули проследовал за ним, вспомнив, что начудесил любимые пирожные Азирафеля. Не зря все-таки.       — Мне кажется, что содержимое этой коробочки может немного скрасить твое горе, — поражаясь собственной доброте, сказал демон.       Ангел слабо, но искренне улыбнулся и принял картонную упаковку с десертом. Конечно, он понимал, что какие-то пирожные никогда не сравнятся для него по значимости с ценными книгами. Да, он прав, пирожные не сравнятся. Но забота, с которой эти пирожные были вручены, вполне может.       — Спасибо, дорогой мой, — улыбнулся уже увереннее Азирафель.       Энтони невольно сморщил нос, стараясь перекрыть ударившую под ребрами волну боли и сохранить возможность стоять прямо.       — Заткнись, ангел, — сдавленно, вдвойне притворно-грубо произнес он и опустился на диван напротив. Черт, черт, черт! Ведь планировал же без добрых дел!