Семь слишком добрых дел

      И вот они снова, даже как-то слишком уж часто за последнее время, сидят в той же старой «жилой» комнате: демон — на диване, ангел — в кресле. Только привычная бутылка вина не стоит на столике. Никто не удосужился ее принести или начудесить, как будто появилась неозвученная договоренность, несмотря на все предыдущие приглашения ангела, что сегодня бутылка не нужна.       Напряжение перетянуло комнатку нитями своей паутины. Теперь было страшно не то что сделать что-то, страшно было вздохнуть.       Азирафель смотрел на ковер. Старый ворс местами, возле ножек мебели, попротерся и выцвел, но именно этим раньше и создавался уют этого странного местечка. Раньше — да, сейчас — почему-то нет. Сейчас все почему-то было по-другому. Теплый свет и воздух резко стали острыми, колючими. Они пробирались повсюду, облепляя собой все, отчего сердце вдруг начинало бешено колотиться. Что же это? Ведь раньше такого здесь никогда не было.       Наконец мысли ангела пришли в порядок, и он поднял на Кроули взгляд. Демон сидел напряженно, его пальцы тонкими длинными крючками впивались в обивку дивана, черты будто стали острее и резче. А глаза… глаза были совершенно чужие: расфокусированные, потерянные и полные боли. Стало ясно — с ним что-то происходило и происходило это прямо сейчас.       Теперь ангелу до жути страшно. Страшнее, чем когда-либо. Чем было перед самим Сатаной или же перед Смертью. Хотя тогда, по правде сказать, ему не было страшно. Тогда он однозначно знал, что именно происходит, сейчас же он мог лишь догадываться.       Азирафель открыл рот, но слова никак не хотели звучать и грозились вырваться лишь жалким хрипом. — Энтони… — позвал он, — Энтони…       Золотистые глаза устало скользнули по мебели, словно изучая ее на ощупь, как в первый раз, и остановились на лице ангела. Они смотрели непонятно куда — то ли в глаза, то ли на волосы, то ли сквозь него. — Энтони, — на слабом выдохе повторил букинист, — что с тобой? — Это не было вопросом, скорее утверждением о том, что нельзя больше ничего скрывать.       Кроули вздрогнул. Не по своей воле, видно было, что это судорогой свело мышцы, но он остался сидеть. Все так же. Напряженно. На краешке дивана.       Еще полчаса назад демон верил, что ему удастся разыграть этот спектакль. Но тогда на пороге в глазах Азирафеля он все прочитал и уже не оставалось сомнения, что тот догадывается. Теперь отнекиваться, кажется, бессмысленно и глупо. И Кроули старается снять с себя эту приевшуюся маску притворства, но ничего не может с собой поделать и отвечает сломлено и несколько грустно: — Ничего… — чуть помедлив, добавляет, выжимая из себя последние силы: — Ангел…       Под ребрами бу́хает сердце, при каждом ударе отзываясь покалыванием. В остальном же тело он уже не чувствует. Боль слилась, срослась с ним, стала неотделимой частью. Лишь сердце чем-то выделялось из всего этого. Может, оно ещё пытается бороться?       Кроули не заметил, как ангел оказался на диване. Он был обеспокоен. Своей теплой мягкой рукой он коснулся руки демона, полностью отличной от его — холодной и застывшей, точно лед. Коснулся и остановился. Ждал, позволит ли так сделать Энтони. Энтони позволил. Хотя не так — Энтони не мог противиться. Он уже ничего не мог. — Что с тобой? — Снова повторил Азирафель, чуть сжимая руку в своей. — Прошу тебя, расскажи! — В глубоких небесных глазах пролетела искра, но демон не успел ее разглядеть. Такой искры он никогда раньше не видел. У ангела не видел. Видел только у людей. Она всегда проскакивала прежде чем воздух наполнялся грустью и болью (это он не мог ни почувствовать, как ангел не может ни чувствовать в воздухе любовь), а глаза людей — слезами. Неужели и ангелы плачут?       Сердце незаметно замедлилось, продолжая стучать уже тихо и ровно, будто и оно сдавалось. Пальцы похолодели, хотя, казалось, холоднее уже некуда. — Энтони! — Прошептал ангел, рукавом вытирая глаза. — Что же ты наделал? — Его руки невесомо обняли Кроули, прижали к себе. — Почему ничего не сказал раньше?       Мышцы расслабились, почувствовав близко тепло, и не держали больше тело демона. Тело оттаило: повсюду вновь закипела боль, заставляя Змия зажмуриться до разноцветных пятен на внутренней стороне век. Стало тяжело, как никогда, словно весь мир теперь держался на нем, а сердце было слабым и маленьким для таких масштабных целей. — Как я могу помочь тебе?.. — Сквозь слезы произнес Азирафель. Его голос слышался откуда-то сверху, и Кроули решил открыть глаза. Теперь он лежал у ангела на плече, прижимаясь спиной к его груди в сильном объятьи. — Я знаю, это из-за Армагеддона… потом еще мои книги… будь они прокляты… Кроули, я все знаю… и я хочу помочь… — Ты не сможешь… — отозвался демон. Он хотел добавить, что этого не сможет никто, но легкие снова сдавило в тисках боли, и из приоткрытого рта вырвался лишь сдавленный стон. — Молчи, — Азирафель расцепил руки и ласково огладил ими напряжённые плечи Кроули.       Энтони дернулся. По всему телу словно пробежала холодная волна электрического тока, а за ней — дрожь. Такая сильная, что, казалось, его жалкая физическая оболочка не выдержит такого напряжения и сердце остановится.       Глаза демона уже давно были крепко зажмурены, а руки — ужасно холодные, и ангел оставил попытки их согреть, ведь тут никак не помогали даже чудеса. Дрожащими губами он молился Всевышней. Он не знал никаких специальных молитв или обращений на такой случай (по правде говоря, их и не существовало), но он продолжал просить, прижимая к себе дрожащего демона, лежащего теперь у него на коленях, и неустано повторяя «прошу». — Алгел… — это слово сорвалось с губ Энтони так неожиданно, что Азирафель тут же затих и, открыв глаза, взглянул в лицо Кроули. Золотая радужка полностью заполнила полуприкрытые глаза, — должен сказать… я… — Энтони прикусил нижнюю губу, проглатывая ком в горле и приглушая боль, — дьявол… не так себе… себе… представлял это… но я… люблю тебя… люблю… — Не говори этого, не повторяй! — Давясь всхлипами, воскликнул ангел. — Тебе нельзя! Ты сделаешь только хуже! — Он сжал рукой ткань черной рубашки и уткнулся Кроули в грудь. — Ничего… — слабо возразил Энтони, — уходить нужно красиво… — Нет! — Азирафель оторвался от демона и, склонившись над его лицом так низко, что тот мог смотреть только в глаза Херувима, произнес в совершенно не свойственной ему манере: — Ты никуда не уйдешь! Я тебе не позволю! Слышишь?!       Кроули слышал. Он всегда был очень внимателен к словам ангела. А сейчас тем более. Но для себя он уже давно все решил, давно уже смирился с тем, что он должен сейчас уйти из жизни, что, похоже, он не слишком везуч, что им с этим небесным созданием не быть когда-нибудь счастливыми вместе, что… Впрочем, и этих «что» было вполне достаточно, чтобы убедить его, Энтони, сделать два последних подарка своему ангелу.       Слезы Азирафеля капали на щеки демона и дорожками стекали в разные стороны. Кроули дрожащими холодными руками обхватил лицо ангела и, невероятным усилием приподнявшись, дотянулся до его губ. Азирафель сразу же пристроил руки на спине Энтони, не давая тому упасть от усталости. А демон, преодолевая все больше захватывающую его боль, отстранился, уронив сжатые в кулаки руки себе на грудь, и тихо, совершенно бессильно проговорил: — И научись… водить… не хочу, чтобы… — закашлялся, — моя малышка… простаивала… — и вытянул из кармана штанов ключи от машины, которые, как знал лишь ангел, являли собой лишь символичное значение, ведь Кроули пользовался чаще всего чудесами, приводя «Бентли» в движение. — Я не могу… — прошептал Азирафель, — после того, что ты сказал… сделал… — он сильнее прижал к себе демона, снова и снова говоря, что не отпустит его, но Кроули зажмурился, опять сжимая губы в гримасе боли, и все слова улетучились из головы ангела.       На этот раз Энтони больше не открыл глаза́ в то время, как все его тело уже расслабилось: кулаки безвольно разжались, а старые ключи от «Бентли», негромко звякнув, упали на пол, потому что демон лежал теперь в объятиях Азирафеля немного на боку.       Слезы уже остановились, но ангел по-прежнему старался подавить непроизвольные всхлипы. Сердце внутри разрывалось на части, в бешеном темпе отбивая удары, и он ничего не мог поделать с собой, чтобы успокоиться. Его рука разжала наконец скомканную когда-то черную рубашку и, скользнув вверх по груди, остановились там, где, он уверен, находилось сердце, но дрожащая ладонь никак не хотела улавливать признаки биения под ребрами.       Азирафель резко замотал головой, как будто отгонял неприятное воспоминание, и прижался ухом к широкой груди, туда, где прежде лежала его ладонь. Долго, не двигаясь, он прислушивался, пока по всему его телу не начало бить его собственное сердце. Тогда ему показалось на несколько секунд, что это удары сердца, которое так упрямо молчало. Но нет. В груди демона было тихо и такие отчетливые удары точно не раздавались там.       Надежда стремительно угасала в душе ангела и он, повинуясь последнему ее указателю, осторожно коснулся двумя пальца шеи Энтони в месте, где проходит сонная артерия. Мгновение он ничего не чувствовал, но где-то глубоко под его пальцами что-то наконец робко забилось, и чем больше он прислушивался к своим ощущениям, тем сильнее убеждался, что эти слабые удары — это биение жизни.