Ad augusta per angusta

Фургон трясется, проезжая по неровному асфальту старой дороги. Мередит приходит в себя, но перед глазами — сплошная тьма. Руки у неё связаны, а сама она лежит на чем-то жестком — у неё затекло всё тело, спина молит о пощаде. Ноги тоже связаны, веревка впивается в кожу. Она тянет носом — пахнет железом, возможно, она находится в салоне автомобиля. Паника жгучими волнами подступает к горлу. Последнее, что Мередит помнит: она ехала из клиники, в которой работала. Дождь лил, как в день Всемирного Потопа, и машину занесло на повороте. Мередит помнит, как ударилась и отключилась. А очнулась уже в чужой машине. Её похитили. Возможно, какой-нибудь маньяк. Возможно — охотники, что отлавливают людей и продают вампирским преступным кланам. Мередит понимает: если поддастся панике, то не сможет спастись. Понимает, что должна справиться с собственным ужасом и как-то себе помочь. Хотя бы избавиться от веревок, а там и повязку снять можно будет. Она ерзает по полу, дергается в попытках хоть как-то ослабить узел, но тот, кто вязал его, постарался на совесть. Страх сжимает ей глотку, и на вкус он солёный, как кровь. Фургон останавливается. Мередит отползает в угол, съеживается там, как ребёнок, прячущийся на чердаке. Гремят двери автомобиля. Хочется закричать, но в горле пересыхает, и у Мередит вырывается лишь какой-то загнанный писк. Она чувствует, как вибрирует железный пол фургона, когда к ней приближается… кто-то. Наверное, кто-то из похитителей. Останавливается. Присаживается на корточки.  — Что вам надо?! — к ней возвращается голос, но он какой-то чужой, не настоящий. Не голос Мередит Клиффорд. Это голос маленькой девочки, обнаружившей, что чудовище из сказок реально и пришло за ней. — Не трогайте меня! Раз — и её ноги свободны от веревок, которые просто разрезали. Мередит тут же пинает своего похитителя. Точнее, пытается пнуть, но он перехватывает её лодыжку и резко тянет вперед, так, что Мередит падает на спину и больно ударяется затылком. Холодная ладонь зажимает ей рот.  — Успокойтесь, — говорит её похититель негромко. — Никто не собирается вас убивать. Успокоиться?! У Мередит новая волна паники поднимается к горлу, и ей кажется, будто её сейчас вырвет. Она вздрагивает, когда тошнота и ужас горьким вкусом оседают на языке, издает невнятный звук, но её почему-то всё-таки не рвет. В уголках глаз выступают слезы. Повязка на веках такая плотная и темная, что Мередит не видит сквозь неё даже силуэтов.  — Если вы пообещаете не орать, я сниму повязку, — произносит всё тот же негромкий, мягкий голос. Акцент у него британский. — Я не собираюсь вас убивать, — повторяет он. Мередит уверена, что он лжет, но всё равно кивает, хотя, быть может, помереть с завязанными глазами всё же лучше, чем посмотреть своей смерти в лицо. Повязку дергают с её головы. В лицо светят фонариком, и она отворачивается. Жмурится. Её тянут наверх и ставят на ноги.  — Идемте. Ноги едва слушаются. Мередит дрожит. Её берут за плечи и подталкивают вперед.  — Да не бойтесь вы, — слегка раздраженно просит её похититель. — Просто идите. И откройте уже глаза. Не бойтесь? У неё от страха всё заходится внутри, паникой окатывает вновь и тошнит так, что желудок к горлу подступает. Как могло вообще так получиться, что она ехала с работы домой, а оказалась в чужой машине?!  — Откройте глаза, — настойчиво повторяет незнакомец. — Мне не хочется тащить вас на руках, хотя это для меня несложно. Для какого-нибудь неадекватного маньяка он говорит слишком чисто, слишком интеллигентно и как-то нервно, будто не собирался на самом деле возиться с ней, но его заставили. Мередит ощущает мягкий тычок в спину. Она бы взмолилась Богу, но Он давно покинул эту землю. Ещё в тот день, когда вампиры получили власть в Парламенте. А не вампир ли этот странный мужчина?  — Откройте глаза, — он повышает голос, и в его тоне прорезаются такие властные интонации, что Мередит, пусть и трясется от страха, но подчиняется. И вовремя. Её уже подвели к выходу из фургона. Тенью незнакомец мелькает мимо, спрыгивает на землю. Мередит приходится — видит Бог, она очень не хочет, — последовать его примеру. Она ожидает, что под её кедами чавкнет земля — разве не в лес привозят жертв? — однако под её ногами — дорожка, покрытая мелким гравием.  — Если вы будете делать всё, что вам скажут, вас отпустят, — произносит мужчина. — Вы ни за что не согласились бы приехать сюда по собственной воле. Мне пришлось вас забрать. Глаза у него мягко сияют в полутьме. Они не в лесу, нет. Всего лишь на широкой аллее, освещаемой только двумя тусклыми фонарями. Лицо незнакомца кажется бледным, и, да, Мередит уверена, что он вампир. Однако агрессивным, голодным или разъяренным он не выглядит. Просто усталым. Но вампир есть вампир, и если он не собирается убивать сейчас, это не значит, что не соберется потом. Мередит сглатывает. Оглядывается. Бежать ей некуда — вампир догонит в два счета. Они двигаются с потрясающей скоростью. А прятаться до рассвета здесь негде. И даже если он её не планирует трогать, ей лучше не рыпаться. Твою мать, почему именно она?  — Где я?.. — ей снова изменяет голос.  — В моей загородной психиатрической клинике, — вампир чуть усмехается. — Меня зовут Лондон Уоллес. И я действительно не собираюсь вас убивать. * * * Лондон Уоллес не врал: он вовсе не собирался убивать Мередит Клиффорд. Он бы и похищать её не стал, если бы не понимал — Мередит никогда добровольно не согласится помочь Фредерику Мэзеру: одному из тех политиков, что протолкнули в Парламент законопроект, позволяющий вампирам «выйти на свет». Образно говоря. Лондон грустно ухмылялся каждый раз, когда думал об этом. Ему нравилось находиться в тени. Уже больше сотни лет он жил на этом свете — ничтожно мало для вампира и много для человека. Он видел, как уходили в прошлое эксперименты над психически больными людьми, как лоботомия, когда-то бывшая одним из основных видов лечения, становилась прошлым — и слава Тьме. Он пытался хоть как-то облегчить жизни тех, кто был вынужден жить с демонами в собственном сознании, а его пациенты даже не подозревали, что их лечит монстр. Но когда Фредерик Мэзер обратился к нему за помощью, то ничего на свете Лондон Уоллес не хотел так сильно, как отказать пэру. Потому что понимал, что психиатрическая помощь состояние дочери сэра Мэзера не улучшит. Диагноз Лондон поставил практически сразу, даже не открывая записей врачей, что лечили Кейт Мэзер прежде: болезнь Баттена, проявившаяся, когда девочка вошла в подростковый возраст. Начавшаяся с головных болей и ухудшения зрения, болезнь прогрессировала очень быстро, и к девятнадцати годам у Кейт начались долгие и сильные припадки бешенства. Врачи разводили руками — медицина ещё не нашла лекарства. Тогда Мэзер обратился к Лондону. Он умолял Уоллеса обратить Кейт. Был уверен, что вампирская кровь излечит от любых недугов, но Лондон, знавший, что на психические отклонения обращение не действует, наотрез отказался. Он представлял, как всколыхнет Англию вампир, чьи приступы бешенства невозможно контролировать. Но Лондон чувствовал себя обязанным Мэзеру: только благодаря его законопроекту Лондон мог заниматься лечением своих пациентов, не скрывая своей природы от их родственников и не задумываясь о смене документов каждые сорок-пятьдесят лет. Только благодаря Мэзеру жизнь у Уоллеса начала налаживаться. К тому же, Фредерик помог ему выплатить огромные налоги и сделать ремонт в клинике, превратив старый особняк, ещё в начале века доставшийся Лондону в наследство, в приличную больницу. А вампиры ненавидят оставаться у кого-то в долгу. Кто вообще сказал людям, что вампиры — это обязательно богатые аристократы? Ну, или просто богачи. Глупость какая. Болезнь Баттена передавалась по наследству. А значит, был нужен хороший генетик. Лондон Уоллес, отслеживающий события в медицинском мире, знал: в Англии нет генетика лучше, чем Мередит Клиффорд. Но была небольшая загвоздка: законопроект о вампирах, который протолкнул Фредерик, убил её отца. Нет, Бостона Клиффорда убили не вампиры. Он был членом Парламента, он до самого конца боролся против закона Мэзера, и проиграл. А люди Мэзера, который, помимо деятельности в Палате Лордов, был ещё и крёстным отцом шотландской мафии, позаботились, чтобы он замолк навсегда. И уж конечно, его дочь не была идиоткой, чтобы не догадаться, кто стоял за его «случайной» смертью. А ещё — была достаточно умна, чтобы оставить это позади. Только благодаря её молчанию она всё ещё могла проводить свои эксперименты. Лондон знал, что она изучает кровь вампиров, чтобы понять, чем обусловлены их способности. В какой-то степени Лондон ею восхищался. И восхищается сейчас, глядя, как она смотрит в глаза Фредерику Мэзеру и твердо произносит:  — Я не согласна. Разумеется, не согласна. Ещё бы она согласилась помогать убийце своего отца. Она скорее глотнула бы яду, наверное. У Мередит есть свои принципы, но прямо сейчас они могут загнать её в могилу. И Лондон не уверен, что сумеет помочь ей, хотя ему хотелось бы. Двое охранников Мэзера, до этого стоявшие позади его кресла, выступают вперед. Фредерик останавливает их взмахом руки.  — Вы знаете, что я могу вас заставить. Мередит сжимает губы. Лондон чувствует, как она напряжена. Слышит, как бьется её сердце, разгоняя кровь. Она нервничает. Он ощущает это по запаху. Внутри у него взметывается тёмная жажда — он был слегка голоден, когда отправлялся за ней, и теперь голод пожирал его самого изнутри. Лондон поднимается из-за стола, за которым сидел, и выскальзывает из кабинета. Тенью проносится на кухню и достает из холодильника пакет донорской крови. Генетики давно разработали синтетическую, почти не отличающуюся от обычной, но её требуется гораздо больше, ибо она не дает чувства насыщения и лишает кое-каких сверхъестественных возможностей. Лондон предпочитает донорскую, а деньги у него теперь есть. К нему за помощью обращаются разные люди — и если бедным он помогает за символическую плату, то с богатых берет по полной. Кровь наполняет желудок. Лондон почти чувствует, что снова живёт, хотя и понимает: это обман. Когда он возвращается, Мередит яростно мотает головой, отбрасывает какие-то бумаги.  — Вы не закроете клинику! Вам не позволят! — она в гневе и, кажется, в отчаянии.  — Вампирам всё равно, отчего у них есть способности, что отличают их от людей, — Мэзер пожимает плечами. — У владельцев вашего центра — огромные долги по налогам, и закрывать на них глаза однажды станет невозможно. Я готов оплатить долги медицинского центра, в котором вы работаете, но для этого вы должны помочь мне. А Лондон Уоллес будет помогать вам в исследованиях. * * *  — Излечить наследственные психические болезни с помощью генетики — невозможно! — Мередит кусает губы, пока листает историю болезни Кейт Мэзер — огромную папку, заполненную заключениями не только самого Лондона, но и других психиатров, у которых та наблюдалась. Сама Кейт сейчас мечется в своей палате в очередном приступе бешенства. — Наследственные болезни такого рода безнадежны, — она качает головой. Лондон знает. Он изучал болезнь Баттена уже давно, ещё до появления на горизонте Фредерика и его дочери. За сто с лишним лет не-мертвой жизни у него было достаточно времени, чтобы изучить большинство болезней вдоль и поперек, в различных их проявлениях. Возможно, за его записи и его исследования многие другие психиатры захотели бы облить его святой водой, натолкать в рот чеснока и воткнуть ему осиновый кол меж ребер. И Лондон знает: болезнь Баттена необратима. У Мэзера она годами наблюдалась в роду по женской линии, причем по женской линии именно с его стороны. Такое вот у Кейт было наследство — и зачем ей тогда отцовские деньги, если она никогда не сможет выздороветь? А все деньги, что Фредерик Мэзер собрал, некому будет наследовать, потому что Кейт — его единственный ребёнок. Мередит потирает лоб ладонью. Лондон чувствует, как ей некомфортно рядом с ним. Под глазами у неё залегли синяки — это потому, что ночами она изучает кровь Кейт в поисках хоть какой-то генетической зацепки, хоть какой-то надежды, а Лондон со скоростью, присущей вампирам, записывает её выводы (пока неутешительные) и предлагает какие-то свои идеи. Утром Мередит Клиффорд падает спать на несколько часов, чтобы потом вернуться к работе, уже без Лондона. Ей с ним некомфортно, потому что он — вампир. Косвенный виновник смерти её отца, но если с этим она готова мириться (не вампиры убили её отца, а люди Мэзера), то его природа пугает Мередит. Лондон понимает, что не убедит её в том, что неопасен: иногда он и сам не уверен, что неопасен. Потому что слышит, как её кровь стучит в висках, чувствует запах, исходящий от её кожи, и едва держится, чтобы не вцепиться Мередит в горло. Её мать родом из арабских стран, и кровь Мередит, англичанки по рождению и имени, но не по её натуре, пахнет горячим песком пустыни и терпкими специями. У вампиров — специфическое обоняние, о да. Мередит Клиффорд ненавидит Фредерика Мэзера за то, что приставил к ней охрану из своих шотландских бойцов, чтобы не сбежала. Её комнату посменно охраняют четверо: двое днем и двое по ночам, все — крепкие парни. Мередит наверняка проклинает Фредерика. Но почему-то привязывается к его дочери. Кейт — в те дни, когда её психика не выворачивается наизнанку, — очаровательная молодая женщина. Один из признаков болезни Баттена — умственная отсталость, — пока обходила её стороной. Даже наоборот: в дни просветления она глотала книги и арт-хаусные фильмы, но никто не знал, что может спровоцировать очередной приступ. Кейт, кажется, тоже нравится Мередит. Кейт потеряла надежду на излечение, но не подает виду, а дней просветления становится всё меньше.  — Что Фредерик сделает со мной, если я не смогу помочь? — прямо спрашивает Мередит однажды. Её отпуск, который она якобы (не без помощи людей Мэзера) взяла в медицинском центре, подходит к концу. Остается полторы недели из пяти, а они, разумеется, не приблизились к гениальной идее ни на дюйм. Просто потому, что наследственные психические болезни можно научиться купировать, но не излечивать. Здесь нужен христианский Иисус, а не врач с ограниченными ресурсами и знаниями. Даже если этот врач — вампир. Лондон может прописать Кейт сдерживающие препараты, но не спасти её рассудок, что с каждым днём всё глубже падал во тьму. Лондон знает, что такое тьма. Он живёт в ней, пусть и со здравым умом.  — Возможно, убьет, — Лондон отвечает прямо. Мередит вздрагивает, обхватывает свои локти руками. У неё нет никого и ничего, кроме работы, но умирать страшно всем. Даже тем, кого никто не встречает по возвращении домой. — Но, быть может, и нет. * * * Мередит не ненавидит вампиров. Вовсе нет. Мередит ненавидит Фредерика Мэзера и хотела бы увидеть его мертвым. Она ненавидит его так же, как ненавидит несправедливость и как ненавидит людей, которые не являются теми, кем хотят казаться. Как ненавидит убийц, оставшихся на свободе. Фредерик Мэзер для людей — в первую очередь политик, но он же — и «крестный отец» шотландского преступного клана. Его люди охраняют Мередит, куда бы она ни отправилась в огромной и холодной клинике, которая для её владельца Лондона Уоллеса — ещё и дом. Его люди лишили её семьи. Лондон Уоллес похитил её по его просьбе — даже своим людям Фредерик это почему-то не доверил. Приказывать вампиру Мэзер не смог бы, но вампиры ненавидят быть кому-то должными. Значит, Лондон в чём-то задолжал Мэзеру в те дни, когда не мог открыто объявить о своей натуре. Значит, Мэзер решил, что может этим воспользоваться. Он — исчадие ада. Хуже сволочи Мередит и представить себе не может, хотя, может, у неё плохое воображение. Но Кейт она не может ненавидеть. Дети не отвечают за деяния своих родителей. Так бы сказал её собственный отец. И у Мередит внутри противоречие разгорается с каждым днём: она ищет хоть какой-то шанс для Кейт, но мечтает его не найти. Чтобы Фредерик Мэзер почувствовал, что значит терять близкого человека. Чтобы он понял, как это больно. Как это выжигает, оставляя за собой выжженную пустыню. Только Кейт не заслуживает смерти во имя чьей-то мести. Это раздирает Мередит изнутри. Ей хочется свернуться калачиком и заплакать навзрыд, но времени у неё нет. Она ест на бегу — и замечает в зеркале, что у неё ввалились щеки. Она спит урывками, пытаясь отвоевать дневные часы, чтобы провести их вдали от Лондона Уоллеса. Мередит не боится Лондона — теперь не боится, — но кому было бы безопасно рядом с вампиром? У него холодная кожа. В его глазах прячется тьма. Он едва заметно ведёт носом, вбирая запах Мередит, и в зрачках вспыхивают алые огоньки. Он двигается плавно, будто хищник, и ловит её, когда она едва не падает от усталости. Он не кажется опасным, но Мередит не хотела бы воспринимать его как-то иначе, кроме как вынужденного напарника. Лондон Уоллес похитил её — и сделал это так хитро, как не смог бы обычный наёмник. Вероятно, он просто не хотел доверять это людям Мэзера. Мередит не знает. Она просто не хочет начать ему доверять, хотя видит, что и он, будучи столетним вампиром, тоже привязался к Кейт Мэзер. К ней невозможно было не привязаться. Мередит распирает противоречиями. Она мечтает видеть, как страдает Фредерик Мэзер, но не хочет смотреть, как мучается его дочь. Она не хочет привыкать к Лондону Уоллесу, но если он опаздывает на их исследования, она бродит по лаборатории в восточном крыле дома, не находя себе места. Она даже думала, что так на неё влияет хвалёное вампирское очарование, но нет. На неё так влияет Лондон Уоллес, в котором вампирского презрения к людям — ни на грош, а вот ума — хоть отбавляй. И Мередит не видит пути для разрешения своих сомнений, бередящих ей душу. Фредерик Мэзер, навещая дочь в очередной период её просветления, холодно напоминает, что осталась всего неделя.  — Вы меня убьете? — напрямую спрашивает Мередит. Когда её привезли в лечебницу Лондона Уоллеса, она была напугана до ледяной паники, захлестывающей, будто штормовая волна. Когда Фредерик потребовал от неё помочь его дочери, Мередит была зла, как уже давно не злилась, и хотела послать его к черту. Если бы не клиника, то и послала бы. Теперь она вновь боится, до горького привкуса на языке и в горле. Кто бы не боялся? Но это не значит, что неизвестность лучше прямого ответа. Мэзер хмыкает.  — Я запросил у вашего начальства ещё несколько недель отпуска для вас, — не отвечая на её вопрос, произносит он. — И они не смогли отказать члену Парламента. «Члену Парламента, связанному с преступным кланом», — добавляет Мередит мысленно. Ей хочется вырвать ему глаза. Ей хочется воткнуть ему в вену шприц со смертельной дозой какого-нибудь яда. Но Кейт не должна остаться без отца, как осталась она. Кейт не заслуживает этого ужаса. Этих ночных кошмаров и мыслей, что твой отец уже мертв и никогда не вернется домой. Кейт заслуживает только жизни. Мередит возвращается в лабораторию. До момента, когда Лондон очнется от своего дневного сна, ещё несколько часов. Мередит вспоминает, с каким горящим взглядом Кейт рассказывала ей о прочтенном «Убить пересмешника», и думает, что, как бы она ни ненавидела Фредерика Мэзера, она сделает всё, чтобы спасти его дочь. Лондон появляется в лаборатории и проходит к своему столу. От него пахнет донорской кровью — он говорил Мередит, что принимает лишь такую, — и рубашка расстегнута на две верхние пуговицы. Мередит с удивлением отмечает, что между ключиц у него вытатуирован глаз Гора. Это кажется… подходящим для него.  — Мы не сможем излечить её, как бы ни пытались, — произносит она. Лондон прикрывает глаза, соглашаясь. — Но мы можем попробовать разработать лекарство, которое остановит скапливание жира в нервной системе, и попробовать сочетать его с седативными препаратами, купирующими приступы. Это может замедлить течение болезни. Лондон склоняет голову, становясь похожим на дикое животное. Он всё ещё не смотрит на неё, но слушает голос. Вампирам дышать надобности нет, но его грудь всё равно мягко приподнимается и опускается, будто Лондону просто нравится изображать этот процесс. Возможно, это делает его более… человечным в собственных глазах. Вампир, желающий остаться человеком. Это изумляет Мередит. Как изумляет и сам Лондон Уоллес. Как изумляет и собственная мысль: ты можешь превратиться в чудовище, но то, каким ты будешь чудовищем, зависит лишь от тебя. Лондон Уоллес пытается оставаться человеком вопреки своему внутреннему монстру, жаждущему крови. Это Мередит нравится.  — Думаешь, врачи уже не пытались? Мередит кивает.  — Разумеется, пытались. Но что мешает попытаться ещё? Кейт заслуживает жизни. Заслуживает не биться о мягкие стены палаты всем телом, а улыбаться и читать, читать, читать. И Мередит намерена сделать всё, что в её силах. С Лондоном Уоллесом она разберется потом.