Ad augusta per angusta

Мередит пробегает мимо Вестминстера. Картина, привычная взгляду, и знакомый район. Солнце клонится к закату — в октябре темнеет раньше. Прохладный ветер забирается под футболку. Мередит предпочитает не задерживаться на улицах допоздна — никогда не знаешь, кому из вампиров придет в голову нарушить закон и перекусить обычным гражданином Британии. Разумеется, эти деяния наказуемы, однако некстати подвернувшемуся «ужину» будет уже всё равно. Скотленд-Ярду или полиции Сити порой приходится расследовать такие преступления: они обращаются к вампирским кланам с запросами о содействии, и большинство князей оказывают посильную помощь. Никому из них в Лондоне новая охота на ведьм не нужна. Только безумцы, жаждущие не просто пить кровь, а убивать людей, всё равно находятся достаточно часто. Мередит возвращается домой, и в темном холле её встречает резкий звонок домашнего телефона. Возможно, он трезвонил уже давно. В трубке — голос Кейт: истерически дрожащий, полный слёз. И ровный голос Лондона Уоллеса, сообщающего Мередит новость, которую Кейт не смогла произнести сама. Фредерик Мэзер мертв. Он получил по заслугам, несомненно. Мередит сама бы задушила его своими руками, но Кейт — её бывшая пациентка; девушка, чья наследственная болезнь мешает ей быть полностью дееспособной и решать за себя; одна из немногих чистых и искренних подруг в её жизни. Кейт дорога ей. И поэтому Мередит, не задумываясь, набрасывает куртку, влезает в осенние крепкие ботинки и прихватывает сумку с документами и ключами от машины. Мередит вовсе не хочется ехать в психиатрическую больницу, где Кейт как раз проходила новый курс лечения. Ей вовсе не хочется видеть Лондона Уоллеса — вампира, очередной встречи с которым ей хотелось бы избежать. Полгода назад Мередит и Лондон вдвоем разработали лекарство на основе вампирской крови, с помощью которого болезнь Баттена, терзавшую Кейт с подросткового возраста, удалось купировать и сдержать прирост жировых отложений на нервных клетках, что помогло справиться с неадекватным психическим состоянием. Это лекарство Кейт принимает курсами, находясь под наблюдением Лондона. Результаты он направляет Мередит по факсу: они нужны для статьи, которую она готовит для публикации. Вообще-то, им обоим не хочется видеться. По крайней мере, Мередит полагает, что всё именно так. Она старается не вспоминать, что у Лондона Уоллеса оказались неожиданно теплые губы, и не хочет думать, что после выпитой в честь удачных результатов работы с лекарством бутылки вина из подвала его особняка, Мередит проснулась с Лондоном в одной постели. Она помнит, что даже не сразу поняла, день за окном или ночь, потому что окна были плотно задернуты шторами. Пришлось включить настольную лампу. Наверное, Мередит ещё никогда не одевалась настолько быстро. Лишь оказавшись в своей спальне, она смогла выдохнуть. Голова гудела от крепкого вина — Мередит не привыкла пить, — а тело жалобно ныло. На запястьях она обнаружила парочку синяков. И, к сожалению, алкоголь вовсе не лишил Мередит памяти. Боже, как ей было стыдно и мерзко, не из-за Лондона, а из-за себя самой! Уоллес, проснувшись вечером в свое обычное время, ни слова ей не сказал. Мередит вспомнила, что вампиры ко многому относятся проще, чем люди, но легче ей не стало. Теперь им опять предстоит встретиться лицом к лицу. Но Мередит не думает об этом, когда гонит свою машину в сторону загородного поместья Уоллесов. Она думает только о Кейт, которая осталась совсем одна. Она думает о Кейт, лечение которой может пойти насмарку. Она думает, что Кейт нужны рядом друзья. Особняк Уоллеса осенью кажется тем самым мрачным домом с привидениями, которые так любят в романах ужасов. Правда, живя там, единственным мертвецом, которого Мередит постоянно видела, был сам хозяин. Если не считать нескольких больных, что проходили лечение, но мертвыми они были разве что разумом. Лондон же был мертв по всем внешним признакам, и кожа его становилась теплой только после того, как он употреблял очередной пакет донорской крови. Мередит въезжает за ворота, которые никогда не запирались — мало находилось самоубийц, которые бы решились вломиться на территорию вампира. Паркуется, выходит из машины и потирает руками предплечья — то ли с наступлением ночи похолодало сильнее, то ли её просто в дрожь кидает от мысли, что она вновь окажется в этом доме. Почти наедине с вампиром. Прислуга, заботящаяся о доме днём, покидает особняк ещё до заката. Они не боятся своего хозяина, однако у каждого есть свои семьи, к которым нужно спешить. Мередит подходит к двери, ведущей в жилое крыло, и жмет на звонок. В животе тонко и нервно тянет.  — Привет, — она кивает Лондону, открывшему ей дверь. Проходит внутрь и сбрасывает обувь, тут же ощущая прохладу пола сквозь хлопчатобумажные носки. Вообще-то она не привыкла снимать обувь, заходя в помещение, но в доме Уоллеса были свои порядки. — Где Кейт? — Я вколол ей успокоительное, она в своей спальне, — Лондон захлопывает дверь, как створки капкана. Мередит подавляет отчаянное желание сбежать: она здесь ради Кейт и нужна ей. — Проспит до утра. Я пока расскажу тебе, что произошло. Кофе? — спокойно предлагает он. — Я тоже выпью. Мередит кивает. Она помнит, как изумилась, узнав — ещё до знакомства с Лондоном, правда, — что организм вампиров может воспринимать человеческую пищу. В этом старые легенды лгали. Но пища не дает насыщения, и поэтому бесполезна. Лондон заваривает две чашки крепкого черного кофе. По кухне — размером со столовую в некоторых обычных английских домах — разносится терпкий аромат. Мередит подбирает под себя ноги, наблюдая за его фигурой, плавно перемещающейся по кухне. Движения вампира завораживают против воли, даже если Лондон вовсе к тому не стремился. Он просто разучился вести себя по-другому. Он явно только что поужинал — или позавтракал? — и щеки у него были чуть менее бледны, чем обычно, а полные, четко очерченные губы не казались аномально яркими. Вампирская кровь усилила природное обаяние Лондона Уоллеса, сделав его практически смертоносным. Густые светлые волосы Лондон стянул в хвост на затылке. Мередит пытается отвести взгляд, но всё равно возвращается к изучению уже знакомой фигуры. Она стала старше за этот год, а Лондон не изменился. Ему всегда будет его двадцать «с хвостиком», он застыл во времени, как муха в смоле.  — Сливки, — Лондон ставит перед ней кувшинчик. — Я помню, что ты пьешь кофе со сливками. Мередит смотрит, как непроглядная кофейная чернота разбавляется молочно-белым.  — Что случилось с Фредериком Мэзером? — спрашивает она.  — Убит, — Лондон садится на подоконник, будто он не старый вампир-психиатр, повидавший обе Мировые войны, а обычный хипстер. — Его нашли в собственном доме. Ни одной капли крови в его организме не обнаружено. Скотленд-Ярд считает, что его убили вампиры. Полагаю, они рады, что наконец-то смогут прижать к ногтю все кланы, — он пожимает плечами. — Других подробностей пока не разглашали. Мередит хотелось бы не испытывать радости от смерти Фредерика Мэзера, но не выходит. Он получил по заслугам за свои злодеяния: вряд ли отец был единственным, кто когда-либо вставал у политика на пути. Но Кейт наверняка не знала об этом… и для неё Фредерик был в первую очередь просто любящим отцом.  — А Кейт?  — Эти идиоты не нашли ничего лучше, чем явиться сюда, — процедил Лондон, мгновенно теряя спокойствие от простого вопроса. Мередит видела, как напряглась его челюсть, а глаза опасно полыхнули алым. — Я спал. Роберт открыл им дверь. Полицейские сказали, что должны увидеть мисс Мэзер немедленно, а Роберт всегда теряется под напором. Когда я проснулся, сыщики Скотленд-Ярда уже ушли, а Кейт билась в истерике в своей спальне и требовала, чтобы я позвонил тебе. Я бы и сам позвонил, — добавляет он, подумав. — Ты лучше поймешь её. Его собственный отец умер больше века назад, и у Лондона остался только портрет в семейной картинной галерее. Однажды, блуждая по особняку, Мередит случайно забрела в эту галерею и увидела Лондона. Он стоял у одной из картин и смотрел на неё так печально, что ей захотелось то ли удавиться с тоски, то ли убраться подальше. Мередит предпочла второе. Никогда прежде она так ярко не чувствовала, что появилась не в то время и не в том месте.  — Эта новость может повредить её психическому состоянию, — бормочет Мередит. Говорить о Кейти куда безопаснее.  — У неё уже случилась вспышка гнева, — кивает Лондон. — Полицейские, как я и сказал, не соизволили подождать, пока я проснусь. О, разумеется, работникам Скотленд-Ярда было наплевать на состояние Кейт. У них по другому поводу паника. Убит политик, его смерть должна быть на чьей-то совести, и нужно кого-то показательно осудить и наказать. Мередит чувствует, как в ней закипает злоба. А ещё — бурчит желудок. Она обедала семь часов назад и с тех пор даже не перекусывала. Черт.  — В холодильнике был ужин. Тебе разогреть? — Лондон поворачивает голову, и в электрическом свете черты его лица кажутся ещё изящнее. Мередит качает головой.  — Если позволишь, я сама, — она могла бы соврать, что не голодна, однако хорошо знает цену пропущенного приема пищи, и не собирается стесняться.  — Позволю, — едва заметно улыбается он. — Ты можешь не спрашивать. Мередит разогревает себе пасту болоньезе и возвращается за стол. Молчать с Лондоном, пока она ужинает, — уютно, как и прежде, но всё равно Мередит вспоминает единственную ночь, проведенную с вампиром, и, к сожалению, отчетливо помнит, что ей было хорошо. Несмотря на то, что иногда он слишком сильно сжимал её запястья или бедра, оставляя синяки. Несмотря на голодный огонь, вспыхнувший в его глазах, когда он кончал. Мередит думает, что это странно — заниматься сексом с вампиром и получать от этого удовольствие. Как врач, она попыталась разложить по полочкам в своей голове, как вампиры вообще могут трахаться. Вероятно, это как-то связано с чужой кровью, которая попадает в их организм и временно возрождает некоторые его функции — кроме репродуктивной, разумеется. У Лондона Мередит спрашивать не стала бы — ведь это бы значило, что нужно снова воскрешать в памяти всё, что произошло между ними. Нет, спасибо.  — Отведешь меня к Кейт? — Мередит приканчивает пасту и моет тарелку в кухонной раковине. Лондон легко и практически бесшумно спрыгивает на пол с подоконника.  — Идем. Хотя я не понимаю, зачем. Я же сказал, она проспит до утра. Проспит, да. Но Мередит просто хочет увидеть её, убедиться, что Кейт не навредила себе. Она идет следом за Лондоном, глядя на его ровную спину и хвост длинных светлых волос, и думает, что смерть Мэзера от рук вампиров может навредить и ей тоже. Всё же, он был не обычным человеком, а членом Парламента, и его жизнь охранялась государством больше, чем любая другая. Проект, на который она положила долгие годы своей жизни и на который поставила свою карьеру, могут прикрыть. Все её разработки враз окажутся ненужными, а то и незаконными, а вампиры снова из полноправных членов общества станут тварями, способными лишь убивать. Это ударит и по Лондону, для которого практика в психиатрии была не только средством содержать его дом и приобретать донорскую кровь, но и смыслом его… не-жизни? Существования? В любом случае, без возможности работать Лондону останется лишь выйти на солнечный свет и сгореть в страшных мучениях. Мередит бы этого не хотела. Кейт спит, подложив руку под щеку, как ребенок. Мередит присаживается на стул рядом с её кроватью, осторожно касается ладонью рыжеватых волос. Лондон стоит, прислонившись плечом к дверному косяку; наблюдает за ними. Его взгляд вызывает мурашки, волной скользящие вдоль спины, и теперь Мередит не может списать их на выпитый алкоголь, потому что пила она лишь кофе. Во рту пересыхает совсем уж некстати. Она отворачивается, снова смотрит на обманчиво-спокойное лицо Кейт. Успокоительные купировали её истерику, но как надолго? Просыпаться в мире, в котором больше нет самого близкого человека, — мучение, Мередит знает. Она тоже потеряла отца, и её рана кровоточит каждый день, пусть и не так сильно, как в первый год. Утром ей придется найти для Кейт слова, которые никто и никогда не находил для неё самой. Мередит гладит Кейт по голове снова, путаясь пальцами в густых прядях, и встает.  — Чем это грозит вампирам? — напрямую спрашивает она Лондона. Он хмурится, но даже эта гримаса не портит его идеальную внешность; он будто застыл в смоле или на портрете, написанном маслом, чертов Дориан Грей. Мередит прикусывает щеку, вспоминая, как зарывалась ладонями в его волосы, слизывая с его надменных губ привкус вина и крови… к черту, так бывает, они просто напились. Она напилась, но Лондону-то алкоголь — что вода! Мередит не хочет об этом думать. — …закон об интеграции вампиров в общество могут отменить. В худшем случае. Прежние убийства обычных граждан не идут ни в какое сравнение с убийством члена Парламента. Для нас это будет означать «охоту на ведьм», — он говорит об этом буднично, спокойно, однако Мередит знает Лондона, и знает, как много для него значит возможность работать, больше, чем возможность ходить по этой земле. Мередит хочется спросить: «А для тебя?» Она молчит.  — Твоя прежняя спальня в твоем распоряжении, — прерывает её молчание Лондон. — Только не забудь проветрить комнату. Жадно вдохнув прохладный ночной воздух, Мередит зажмуривается. Ей смутно кажется, будто она возвратилась домой.