Ad augusta per angusta

Мередит рассматривает в микроскоп вампирскую ДНК. Она похожа на человеческую — ради бога, вампиры ведь всё те же люди, только мертвые! — но всё же их кровь больше напоминает застывшую субстанцию. Мередит шприцом осторожно добавляет на пластинку крошечную каплю человеческой крови, собственной. Наблюдает, как оживают клетки крови, и у неё в голове вертятся мысли, которые она должна записать в свой журнал, пока не забыла. Вампиры, разумеется, не лишаются крови подчистую при обращении, но чтобы их организм хотя бы временно функционировал как человеческий, им нужно питаться. Синтетическая кровь, возможно, работает по тому же принципу, хотя ещё непонятно почему. Для исследований взаимодействия ей нужно будет взять у Лондона ещё немного крови, если он, разумеется, позволит. Она вспоминает, как брала у него эту порцию крови, — это было тяжело, с учетом, что кровь в его венах почти не движется и словно загустела, — но он стоически терпел. Чувствуют ли вампиры боль от игл? Мередит почему-то не спросила. Она сосредоточенно склонилась над ним, волосы постоянно падали ей на лицо, и Лондон не выдержал, аккуратно и мягко убрал особенно мешающуюся прядь ей за ухо. Бесполезно, конечно, её волосы никогда в прическах не лежат, но она помнит, как прокатилась по её телу волна неуместного жара, и она едва с забором крови не натворила дел. Черт. Мередит трясет головой. Мысли путаются, уже поздний вечер, и она слишком много работала — помимо исследований вампирской ДНК, у неё много других. По-хорошему, ей стоит поехать домой, точнее, домой к Лондону, где она теперь живет, пусть и временно. Поужинать и упасть спать, пока есть возможность. Лондон собирается отправиться к одному из глав вампирских кланов, чтобы поговорить об убийстве Фредерика Мэзера: непонятно, что он хочет выяснить, но ему виднее, он среди вампиров всё-таки свой, а она в их глазах — как стейк с кровью для голодающего. И среди них очень мало вегетарианцев. Мередит стягивает с рук перчатки и прижимает ладони к щекам. Неожиданная мысль посещает её, когда она уже садится в машину и поворачивает ключ зажигания. Что, если попробовать изучить состав синтетической крови и скомпилировать её с лекарствами от порфирии и противоаллергенными препаратами? Что, если ожоги, получаемые вампирами на солнце, и вред, нанесенный им серебром и осиной, можно объяснить аллергией? Ладно, может быть, мысль о серебре и аллергии была дурацкой. Но лекарство от порфирии может помочь. Мередит едва не выскакивает из машины, чтобы вернуться в лабораторию, но успокаивает себя усилием воли. Сегодня она всё равно не сможет ничего толкового сделать. А ещё ей хочется поделиться этой идеей с Лондоном. Почему — она думать не хочет. Лондон выслушивает её внимательно, пока завтракает синтетической кровью, и Мередит уже даже не коробит, когда видит темно-красную субстанцию, которую он наливает в стакан и медленно пьет, смакуя. В конце концов, люди тоже едят стейки rare-прожарки, и никого не тошнит. Лондон облизывает губы. Мередит на мгновение теряет мысль. Даже зная, что симпатия — это всего лишь химические процессы в человеческом мозгу, она замирает, будто в слоу-мо наблюдая, как язык Лондона проходится по нижней губе. Вряд ли он делает это сознательно или преследует какие-то цели, но Мередит бросает в жар. — …думаешь, боязнь вампиров солнца каким-то образом связана с порфирией? Она едва удерживается, чтобы не встряхнуть головой, незаметно щиплет себя за локоть. Боль помогает возвратиться к реальности.  — Я думаю, что первый вампир мог быть болен порфирией, — кивает Мередит. Она вертела эту мысль и так, и эдак, пока возвращалась в особняк, и теперь идея кажется вполне правдоподобной. По крайней мере, заслуживающей отдельного исследования. — Поскольку при укусе вампиры каким-то образом передают ДНК, то болезнь могла передаваться среди них именно так, поскольку порфирия — это действительно наследственное нарушение пигментного обмена с повышенным содержанием порфиринов в крови и тканях. Может быть, эта идея не так уж и хороша. Сейчас, когда она произнесена вслух, кажется совсем глупой. Лондон чуть хмурит идеальные брови, отчего на переносице залегает морщинка.  — В этом есть смысл, — произносит он. — Ты сможешь достать лекарства, чтобы проверить теорию изменений в ДНК в случае их применения?  — Не сразу, — признается Мередит. — Для этого нужно составлять особый запрос. Но, так как мое исследование официально, я думаю, смогу добиться получения лекарственных препаратов, используемых от порфирии. Лондон смотрит на неё долго, так долго, и воздух между ними становится вязким и горячим, а молчание слишком затягивается. В его светлых глазах она видит восхищение, а за восхищением прячется что-то ещё, и Мередит хорошо понимает, что именно. Она улыбается, будто ничего не заметила.  — Посидишь немного с Кейт, пока она не уснёт? — Лондон тоже делает вид, будто ничего не случилось. — Я планирую поговорить с Гарольдом сегодня. Гарольд? Мередит вспоминает: Гарольд — тот вампир, явившийся на прием с фаворитом. Кажется, фаворита звали Колин, он был человеком. Совет, данный ей в тот вечер, всплывает в памяти. «Если ты позволишь своему спутнику заняться с тобой любовью, пока он пьет твою кровь, поверь, ты никогда больше не захочешь спать с обычным смертным» Она уже не хочет. Мередит открывает дверцу холодильника, вытаскивает тарелку с холодной пиццей, оставшейся после вчерашнего ужина.  — Конечно, посижу, только сначала поем? * * * Гарольд встречает Лондона в домашнем халате. У такого жеста есть только два значения: тебе достаточно доверяют или тебе не рады, и вряд ли в случае старого вампира можно рассчитывать на первый вариант. Лондон вежливо делает вид, будто не замечает намека столь прямого, что выглядит как хамство.  — Благодарю, что согласился встретиться со мной. Гарольд ведёт рукой в воздухе, почти пренебрежительно.  — Я никогда не мог отказать Князю. О, да, Энтони не терпит отказов. Лондону это известно, как никому другому, и он до сих пор полагает, что его нежелание занять место в Совете однажды выйдет ему боком: Вольф не прощает и не забывает, но у него достаточно времени, чтобы за этот отказ отомстить. Быть может, он уже готовит план мести.  — Так что ты хотел узнать, Уоллес? — Гарольд плещет вином в бокал. Даже не удосуживается добавить крови; румянец на его щеках и так показывает, что его фаворит лишился некоторого количества крови. Вампиры хорошо заботятся о своих «питомцах», которыми питаются и с которыми спят, если находится такое желание. Питание как для больных анемией, специальные препараты «железа», регулярные посещения врачей. Далеко не все решаются взвалить на себя заботу о смертных, — слугах или любовниках и любовницах, — но те, кто решается, стараются улучшить качество их жизни и продлить её. Любовник Гарольда наверняка сейчас спит, а утром получит питательный завтрак из продуктов, позволяющих поднять уровень гемоглобина в крови. Гарольд отпивает вина, гостю выпить не предлагает. Ещё один яркий намек на нежелание диалога. Лондону всё равно. У него перед глазами — рыдающая Кейт, умоляющая найти убийцу её отца. У него в памяти — долг перед Мэзером, который он, кажется, так до конца и не выплатил. Может, хотя бы так сможет? Если найдет его убийцу. Если поможет Кейт снова стать собой.  — Скотленд-Ярд уже обо всем меня расспросил, — Гарольд плотнее запахивает халат. — Я не выходил на охоту в ту ночь. Колин может подтвердить: мы занимались любовью до рассвета, а потом я уснул. А сплю я как мертвый, — его губы трогает подобие улыбки. — Тебе ли не знать, что вампиры не просыпаются до заката. Лондон хмыкает. Такого алиби, может, вполне хватило для Скотленд-Ярда, но если бы они чуть глубже понимали отношения между вампирами и их смертными фаворитами, они догадались бы, что Колин ради Гарольда и в огонь пойдет, и солжет полиции. Так действует связь, возникающая после укуса, и именно поэтому Лондон сдержался, чтобы не укусить Мередит. Он не позволил бы… никогда бы не позволил ей превратиться в его «питомца», пусть эта привязанность и многое могла решить между ними. А может быть, всё бы усложнила.  — Меня мало волнует, что ты и твой любовник делали в ту ночь, — Лондон с некоторым удовлетворением отмечает замешательство на лице Гарольда. — Я не думаю, что ты решился бы пойти против Князя и навредить ему и всем вампирам заодно. Я хочу знать другое. Я хочу знать, кто мог. Гарольд поднимается с кресла, нервно вышагивает по кабинету. К вопросу он явно был не готов, теперь не знает, что сказать.  — Никто бы не смог, — наконец, он оборачивается. — Никто бы не решился. Но кто-то смог. И кто-то решился. Лондон ждет. Гарольд мешкает, отводит полыхнувший алым взгляд.  — Я бы проверил Джордисона, — произносит он. — Он всё ещё в опале, пусть и вернулся в Совет, да и открытая охота на людей нравилась ему больше лицензии. Но больше я тебе ничего не скажу. * * * Князю известно, что Питер прячется в тенях спальни. Он ухмыляется: его дети умудряются ревновать даже друг к другу, разве удивительно, что Кэтрин нагрубила леди Вайолет? Питер вряд ли думает, что остался незамеченным, но надеется, что это сойдет ему с рук. Что ж… Бледная кожа Кэтрин сияет в свете свечей, и Князь наблюдает, как медленно исчезают следы от плети с её бедер, как заживает укус на ключице. Он редко позволяет ей остаться рядом, но этой ночью Кэтрин заслуживает возможности уснуть в его постели. Энтони вовсе не злится, что она поставила леди Вайолет на место, хотя её проступок и должен был быть наказан — разве оскорбленная Вайолет когда-нибудь узнает, что наказание на самом деле принесло Кэтрин удовольствие? Энтони сам воспитал её такой: готовой на всё и бесконечно преданной, и, хотя он не доверяет ей, как доверял когда-то Лондону, ему нравится, какой она стала. Может быть, однажды он будет достаточно стар, чтобы оставить титул… и, возможно, передать ей. Ещё он мог бы передать правление Питеру. Вампирам привычнее Князь-мужчина, спокойнее. Но Питер скрывается в тенях, и кто знает, может ли Князь доверять ему? Или, что важнее, сможет ли влиять на него? Питер тоже обожает его. Энтони видит любовь в его взгляде, в каждом поступке, но это не застит ему глаза. Питер амбициозен и ревнив, не в меру высокомерен по отношению к другим вампирам — качество, свойственное всем вампирам, но крайне опасное, если хочешь остаться в живых. Абсолютная власть Князя держится на крови, страхе и желании, на уважении и опасениях, но не на злобе и раздражении. К тому же ревность и непомерные амбиции мешают принимать взвешенные решения. Питер часто забывает, что Энтони приблизил его к себе, но ему ничего не стоит оттолкнуть его прямо в пропасть. Жизнь Питера висит на волоске, который в любой момент может перерезать тот, кто её подвесил. Ещё Питер способный ученик. Он научился скрываться так, что даже его сестра не способна учуять его присутствие. Довольно глупо с его стороны думать, что его не заметит тот, кто стал вторым отцом. Кэтрин потягивается на постели: маленькая и хрупкая, но в её обманчиво-тонком теле скрывается сила, способная сломать хребет слону. Князь гладит её по щеке; она прижимается к его ладони.  — Скажу леди Вайолет, что ты усвоила свой урок. Ты ведь усвоила? — Энтони знает, что его вопрос чистая формальность. Кэтрин не прекратит поддевать других вампиров, зная, что находится под защитой Князя, а он не перестанет ухмыляться, наблюдая за ней. Она ревнива, но умеет смотреть в самую суть, и намерения леди Вайолет раздражают её не только из-за попыток очаровать Князя. Леди Вайолет рвется к власти, рвется занять место Кэтрин подле Энтони, а вампиры не отдают без боя то, что считают своим по праву.  — Леди Вайолет тоже не мешало бы преподать урок, — Энтони с удовольствием смотрит, как вспыхивает ревность в глазах Кэтрин. Она не смеет отодвинуться, но заметно напрягается, хмурит тонкие брови. Князь скользит ладонью по её шее, сжимает пальцы на горле.  — Не смей так на меня смотреть, — предупреждающе произносит он. Ногти вонзаются в нежную бледную кожу. Нет нужды предупреждать, что он может свернуть Кэтрин шею; ей это известно. Если бы Энтони злился, он бы уже оторвал ей голову. Он наблюдает, как её глаза затапливает синью. Кэтрин слишком любит его, чтобы взбунтоваться, но ничего не может поделать с ревностью и собственничеством… разумеется, она держит эти эмоции в узде достаточной, чтобы не потерять то малое, что Энтони может ей дать. Умная девочка. Знает, когда нужно остановиться. Но ей ещё умнеть и умнеть, чтобы стать по-настоящему равной ему. И учиться скрывать свои эмоции и чувства, чтобы управлять теми, кто сейчас считает её игрушкой Князя Британии, которую он сломает и выкинет. Ах, да, Питер. Энтони отпускает Кэтрин, притягивает её к себе и целует, жадно и глубоко. А затем исчезает, рассыпаясь мелкой черной пылью, чтобы появиться в своем кабинете. Он знает, что Питер за ним последует. Князь набрасывает халат, затягивает пояс и усаживается за стол. Отблески огня свечи отражаются в тонких стенках бокала. Может быть, Питер где-то прячется, амбициозно думает, что Князь простит ему вольность. Мальчишку погубит эта самоуверенность. Энтони понимает, чувствует: Питер обожает его, ревнует его к Кэтрин, но ещё — в отличие от сестры, мечтает занять его место или хотя бы сесть подле него, а не в ногах. Что ж… Всё зависит от того, как Питер себя покажет. И сможет ли держать свои амбиции в узде. Энтони ждет. Читает петиции, ставит на них отметки, и знает, что его питомец тоже выжидает. Наконец, он ощущает колебания воздуха, и Питер возникает в приоткрытых дверях. Негромко стучит костяшками пальцев о дверной косяк, спрашивая позволения войти. Он всё ещё раздражен сценой, которую увидел, но не собирается показывать этого.  — Питер, — Энтони откладывает бумаги, откидывается на спинку высокого кресла. — Всё ли в порядке в Ливерпуле?  — Очередные споры князей о пограничных территориях, мой Князь, — Питер кланяется, но далеко не так глубоко, как поклонился бы, не будучи фаворитом. Разумеется, Энтони не спускает с рук этой мелочи, он замечает её и запоминает, и если Питер ошибется, его промахи припомнятся. — Но граница остается неизменной. Ваших указов никто не нарушил. Князь прикрывает глаза. Питер чем-то напоминает ему Лондона: тот тоже смотрел с обожанием, но не стремился ковром стелиться у ног. Это значит, что за мальчишкой нужно присматривать вдвое крепче. Энтони своеобразно честен — он может разговаривать с Питером и Кэтрин силой мысли, но никогда не залезает к ним в голову, стремясь сохранить их лояльность. Он понимает, что его присутствие в своих головах они вряд ли заметят, но не собирался рисковать. С другими он поступает далеко не так осторожно. Впрочем, чувства Кэтрин всегда можно прочесть на её лице, а Питер порой поступает так, что все его тайные мысли можно понять, даже не копаясь в его голове.  — Я рад, что ты не нарушаешь моих указов, — Князь поднимается с кресла, приближается к Питеру. С удовольствием отмечает, как тот приоткрывает губы, как расширяются его зрачки. Может быть, его возбуждает вуайеризм так же, как его бесит то, что приходится терпеть Кэтрин. — Но не могу сказать того же о моем личном пространстве. Питер отшатывается, как от удара.  — Я…  — Не забывай, что я всё замечаю, — Энтони притягивает Питера к себе за плечо, целует, вызывая удивленный возглас, переходящий в стон, и отпускает, отступает назад. — Сегодня не твоя ночь, Питер, и я тебя не приглашал. У Питера очень тяжелый взгляд, и Князь мог бы поставить его на место так, что мальчишка никогда бы уже от этого не оправился, но лишь треплет по щеке и исчезает, оставляет позади. В его доме достаточно комнат, где он может уединиться и подумать, пока его дети переживают наказание. Каждый — своё. Ему известно, что Мередит Клиффорд вернулась к исследованиям, а Лондон общается с главами кланов — сегодня с Гарольдом, завтра — с Вайолет. Без указания Энтони большинство из них и на порог бы Уоллеса не пустили, его затворничество сделало своё дело, а ведь его не любили и прежде. Хотя, конечно, всегда сохраняли лицо. Даже интересно, что он сможет узнать? Энтони всегда чуял запах предательства… и он знает, что предатель совсем рядом. Хочет разрушить его планы, к исполнению которых он близок, как никогда. Ведь, если мисс Клиффорд сможет обнаружить в своих исследованиях то, что ему нужно, что-то в мире, где вампиры по-прежнему вынуждены скрываться от солнца, переменится. Князь чувствует это и не может дождаться.