Ad augusta per angusta

Лондон заваривает себе кофе. Он только что разговаривал с Кейт, и выводы его были неутешительны: она всё ещё в нестабильном состоянии. Она просит отыскать убийцу её отца и посадить его в тюрьму или выставить на солнце, чтобы он там сгорел и отправился к чертям. У Лондона самого трясутся руки от желания свернуть шею тому, кто убил Фредерика Мэзера: Кейт не заслуживает таких страданий, а в её лечении, основанном не только на лекарствах, но и на отсутствии нервных потрясений, происходит регресс. Лондон понимает, что месть — не лучший способ стабилизировать состояние Кейт, но успокоительные помогают ей лишь отчасти, а болезнь Баттена слишком малоизучена, чтобы делать более-менее точные прогнозы о её развитии в условиях непрекращающегося стресса. И дело не только в лечении Кейт. Если бы! Лондон осознает, что, если не сдать убийцу Мэзера Скотленд-Ярду с потрохами, пострадает все вампирское сообщество, включая его самого. Князь понимает это, потому и согласился помочь. Также Лондон знает, что не сможет работать, если вампиров объявят вне закона. Его практика — единственное, что у него осталось и что позволяет не просто держаться на плаву, но чувствовать, что он помогает не только себе. Благодаря закону, который Фредерик протолкнул когда-то в Парламент, он может продолжать спасать чужие рассудки и, возможно, жизни. А ещё он понимает, что Энтони Вольфа мало интересует смерть очередного политика: это всё — дела смертных, а он, если будет нужно, уйдет в подполье снова, ему не привыкать жить в тени. Большинство вампиров так давно существуют на этом свете, что скрываться им привычнее, и, даже имея возможность говорить о своей сущности открыто, они прячутся и отмалчиваются. Энтони всегда считал, что вампирам ни к чему открывать другим, кто они есть. Да только многим, уже рассказавшим о себе людям, найдется, что терять: за ними откроют охоту, и, в отличие от тех, кто о себе не заявляет, над их посмертным существованием нависнет опасность. Кофе постепенно остывает. Лондон, в общем-то, даже не голоден, а вкуса его рецепторы не ощущают, но в самом процессе варки напитка в турке для него было что-то успокаивающее, и теперь он может размышлять дальше. Возможно, кому-то из вампиров было выгодно подставить Князя, чтобы потом объявить, будто Энтони не способен защитить кланы, вверившие ему управление вампирской диаспорой. Возможно, Энтони слишком давно у власти, чтобы заметить под носом предателей. Или он полагает, что способен их отличить. А, возможно, он и сам догадывается, что происходит, просто не собирается посвящать в свои планы других. В случае Вольфа ничего нельзя сказать точно. Лондон знает его больше ста лет — Энтони всегда говорит только часть правды, и повезет, если эта часть — хотя бы четверть того, что есть на самом деле. Князь приблизил Лондона к себе в конце девятнадцатого века — со временем стираются четкие воспоминания о годах, но события остаются в памяти. Возможно, ему просто хотелось видеть рядом кого-то, с кем он мог бы беседовать без понимания, что перед ним трепещут и благоговеют. Лондон не был его дитём, они встретились на одном из вампирских приемов, и Вольф приметил его. Разумеется, внимание Князя Лондону льстило, а сам Князь — нравился, ведь он был умен, проницателен и хитер. Он говорил о вещах, о которых Лондон не задумывался сам, он обучал его жизни в тени — хитростям, о которых создательница Лондона ему не рассказывала. Но с годами Лондон понял, что дружба Энтони всегда была окрашена снисхождением. Князь умеет добиваться своего. Когда-то он добился, чтобы его дружба с Лондоном оказалась приправленной сексом — не то чтобы в этом было что-то поразительное или отвратительное. Или что-то особенное. Вампирам в целом плевать на любые условности. Но это вывело их на другой уровень доверия. Энтони приучил Лондона доверять ему, верить его суждениям и, возможно, поэтому, когда Князь обнаружил, что Лондон через несколько десятков лет встретил на своем пути женщину и стал отдаляться, ему это не понравилось. Его друг ускользал из-под его влияния. Или его питомец? В конце концов, Энтони ко всем своим протеже относился, как к питомцам. Хотя, скорее всего, предательством ему показалось иное. И дело было вовсе не в ревности. Мария была вампиром; она прибыла из Америки и слишком мало знала британское вампирское общество, чтобы бояться Энтони или представлять, на что он был способен. Она считала, что Князь слишком жесток с подданными, и не боялась говорить об этом вслух, не представляя, как он поступает со врагами. Даже Лондону, который близко общался с Энтони, Мария прямо говорила, что Князь тиранит других вампиров. Что его власти должен прийти конец. Ох уж эти американцы и их желание нести свою мораль там, где она не требуется... Жаль, он понял это слишком поздно и не остановил Марию. Лондон оказался «между двух огней». Почти шекспировские страсти: любимая женщина и друг, он же — бывший любовник. И, чью сторону Лондон бы ни принял, он мог заплатить за это высокую цену. И заплатил. Энтони предполагал, что против него плелись заговоры. Он догадывался, что Лондон не пойдет против него, но опасался, что всё, что Лондону было о нем известно, он мог рассказать Марии, пусть и без умысла. Энтони не страшился тех, чье мнение не совпадало с его, но расправлялся с теми, кто покушался на его власть, быстро и жестоко. Князь приказал схватить Марию во сне и оставить на солнце. Сбежать она не смогла бы: утром люди, служившие Энтони, вытащили Марию из её пристанища и связали веревками, пропитанными чесноком и святой водой. Она умирала, корчась под разъедающими кожу солнечными лучами, и некому было её спасти. Лондон не мог простить себя. Много десятилетий не мог, и даже сейчас он не уверен, что окончательно простил себя, хотя и знал, что ничего не мог сделать. Тогда Энтони отпустил его… вернее, позволил уйти, полагая, что Лондон вернется. Прошло почти сто лет, и, кажется, его предположения оказались не такими уж беспочвенными. Да, Лондон теперь знал, что Энтони нельзя доверять, и от его привязанности за прошедшие годы не осталось и следа, но у Князя вновь был рычаг давления, и этим рычагом стала Мередит. Лондон повел себя как идиот, когда взял её с собой на прием. Он должен… должен был знать, что Энтони не упустит своего. И Мередит в опасности. Князь потребовал услугу за услугу. Лондон и Мередит могут пользоваться любыми возможностями, которые Энтони мог предоставить им, чтобы обнаружить убийцу, подрывающего авторитет вампиров, однако, раз уж Мередит проводит генетические исследования вампирской крови, он должен знать обо всех выводах, которые она сделает. Энтони всегда был одержим идеей сделать вампиров неуязвимыми. Развить их способности до максимума. Хотя и никогда не рассказывал, зачем это вообще нужно. Может быть, он хочет создать личную гвардию, что охраняла бы его, а может, у него другие цели… Энтони хранил свои секреты и продолжает хранить. Вряд ли они известны даже Кэтрин и Питеру, хотя они приближены к Князю сейчас, как никто. Лондон даже сочувствует им. Слепая преданность и страсть, которую они испытывают к Энтони, не позволяет им видеть истинную натуру их «отца» — и, вероятно, их возлюбленного. Лондону хорошо известно, как Князь ведет себя с теми, кого допускает в свою постель, и он готов поспорить: Кэтрин и Питер часто скрашивают Князю предрассветные часы. Может быть, по отдельности, а может, и вместе. Энтони явно преуспел, привязывая их к себе, и они перегрызут горло любому, кто посмеет тронуть его. Больше всего на свете Лондон хотел бы обладать свободой — от прошлого и от былых привязанностей, от условностей и воспоминаний. И хотел бы освободить Мередит от слова, что она дала Князю, но это было её решением, и он не вправе был запрещать ей что-то. Лондон боится, что за своей просьбой — приказом, на самом деле, — Князь скрывает большее, чем открыл ей. И, дав ему слово, Мередит могла загнать себя в ловушку. Лондон выливает в раковину остывший кофе. Он сам себе противен: он не смог остановить Мередит, потому что слишком уважает её решения, и теперь он может потерять её, если Князь посчитает результаты её исследований неудовлетворительными. В том, что Вольф им поможет, Лондон не сомневается: Энтони редко дает свое слово, но всегда держит его, просто цена за его помощь бывает непомерно высока. Вплоть до жизни. Он должен был предупредить её сразу, что не стоит подписываться на сделки с Энтони. Мередит дорога Лондону. Ему слишком много лет, чтобы он мог обманывать себя. Несколько десятилетий назад один знакомый предсказал ему встречу с женщиной, чья кровь пахнет песком, но тогда Лондон не поверил, и вспомнил об этих словах, лишь когда взял отключившуюся в машине Мередит на руки, чтобы отвезти в своё поместье, где её ждал Фредерик Мэзер. У него даже получалось думать, что это всё — просто совпадение, но Мередит оказалась в его постели, и Лондон тогда прекратил мыслить связно, хоть и был трезв. Он едва удержался, чтобы не укусить её, впиваясь зубами в смуглую кожу, а запах специй и пустыни, опаленной жарким солнцем, манил его, сводил с ума. Хотелось ощутить её кровь на языке, а Мередит впивалась ногтями в его спину, прижималась к нему, путалась пальцами в его волосах… Лондону показалось, будто он вновь встретился с собственной душой. Если за что-то, кроме закона об интеграции вампиров в общество, Лондон может благодарить Мэзера, — это Мередит, разделившая его жизнь на «до и после». Но решать за неё он не вправе. Её запах он чувствует прежде, чем сама Мередит, зевая, заходит в кухню. С приема Князя они возвратились под утро, и она сразу же отправилась к себе, проспав целый день.  — Ты варил кофе? — интересуется она. Так, будто не заключала сделки с вампиром, чье существование длиннее, чем она может себе представить.  — Там ещё остался, но он холодный, — Лондон кивает в сторону плиты. Мередит забирается с ногами на подоконник, прислоняется затылком к стеклу.  — Ты не остановил меня, — она смотрит на Лондона, однако в её взгляде нет ни осуждения, ни сожаления. Лондон знает, что, если Мередит принимает решение, она идет в нём до конца, и, если она решилась на что-то, значит, она обдумала возможные последствия. — Но я знаю, что тебе не понравилось мое согласие. Лондон, — она хмурится, — ты сам знаешь, что нам нужна помощь. Ты сам просил её у Князя. Нужна. Но не ценой её свободы. Лондон поджимает губы, думая, может ли рассказать ей о своих отношениях с Князем, о Марии и о её смерти — тоже. Готова ли она услышать старую, полную крови и боли историю? Наверное, с неё всё же хватит и того, что она видит сейчас. Может быть, однажды он расскажет ей… Может быть.  — Я давно знаю Князя Британии, — обтекаемо поясняет он, хотя ему всё ещё хочется выложить ей всё, даже если Мередит отвернется от него. Просто чтобы она понимала, на что Энтони способен. — И я беспокоюсь, что за своей просьбой он скрывает больше, чем говорит.  — Ты думаешь, он обманул меня? — Мередит напрягается. Лондон качает головой.  — Нет, Князь не обманывает. Он не говорит всей правды, так что, строго говоря, это не ложь, а всего лишь уловка. Но у него всегда есть свои цели, о которых он тебе никогда не расскажет. Я просто хочу, чтобы ты была осторожна. Она кивает.  — Это я могу понять. Спасибо.  — Не за что. Наверняка у неё множество вопросов. Очевидно, что, когда Лондон назвал Князя по имени, она заметила это. И, наверное, будет честно, если Лондон обо всем ей расскажет, но он не уверен, что хочет вскрывать старую рану прямо сейчас. Мария была дорога ему, и он дорожил дружбой с Энтони… он потерял всё за одну ночь. Переживать воспоминания заново Лондон не хочет. Мередит ни о чем не спрашивает. Она ставит на плиту новую порцию кофе.  — На тебя тоже рассчитывать?  — Да, пожалуйста. Аромат кофе заполняет кухню, и Лондон втягивает его носом. Ему нравится наблюдать, как свободно Мередит чувствует себя в его доме теперь, хотя поначалу ей было неловко — и он понимает, почему. Хоть они оба и вели себя так, будто между ними ничего не было, Лондон знает, что она ничего не забыла. Так же, как и он. И молчаливая договоренность не говорить о том, что они переспали, вряд ли что-то меняет. Ничто не способно изменить прошлое.  — Есть ещё что-то, что я должна знать о Князе? — Мередит ставит перед ним чашку. Лондон задумывается. Он мог бы рассказать об Энтони многое, но сейчас ей не нужны эти знания. Ей нужен совет, как вести себя с Вольфом. Всё остальное она будет узнавать постепенно. Всё остальное он расскажет ей, когда придет время.  — Если ты сомневаешься, стоит ли сообщать ему о чем-то, что ты обнаружишь в своих исследованиях, значит, это лучше не сообщать. Мередит кивает.  — Потому, что он может использовать это в своих целях?  — И потому, что всегда лучше иметь козырь в рукаве. * * * Энтони Вольфу нравится чувствовать чужой страх. Нравится впитывать его и знать, что он и есть причина. Прежде, чем толкнуть двери и войти в зал заседаний Совета, он останавливается и тянет носом, вбирая пряный запах страха, усмехается: пожалуй, главам кланов, собравшимся на внеочередное заседание, стоит бояться. Новости, которые приносит ему Лондон, не становятся неожиданностью: плохим бы он был Князем, если бы не знал, что происходит у него за спиной! Он знает, что в городе кто-то убивает людей — но обычные смерти обывателей легко списать на поехавшего крышей новичка, и Скотленд-Ярд обычно этим объяснением удовлетворяется. Энтони показательно казнит кого-то из провинившихся вампиров, прекрасно понимая, что вряд ли вина лежит на них, и хрупкий мир между людьми и вампирами на время восстанавливается. Однако убийство политика вряд ли сойдет вампирам с рук так уж легко. Да, Энтони был в гневе, когда узнал об этом. Не потому, что беспокоится за отношения с людьми — они всегда были для него пищей. И не потому, что боится очередного ухода вампиров в подполье. Смерть Мэзера идёт наперекор всем его планам, и теперь ему придется помогать в поисках виновного. Скотленд-Ярд уже запрашивал возможность разговора с главами всех вампирских кланов города. Энтони пришлось дать согласие, хотя он и тянул до последнего. И, разумеется, его старый друг Лондон Уоллес тоже не мог остаться в стороне, ведь он лечил дочку Фредерика Мэзера в своей клинике. Впрочем, из этого сотрудничества Князь ещё сможет получить свою выгоду. Если Мередит Клиффорд будет следовать его указаниям, Князь обретет больше, чем планировал. Даже презирая всех людей всеми фибрами своей несуществующей души, он понимает: Мередит умна, и её исследования станут ещё одной ступенькой к его цели. Князь толкает двери в зал заседаний.  — Господа, — он ухмыляется, — и дамы, — кивает в сторону леди Элизабет, главы вампирского клана Сохо, и леди Вайолет из Ковент-гардена. Каждый клан держит за собой один район Лондона, что позволяет уменьшить количество споров среди них, но, разумеется, они всё равно умудряются ссориться… как же иначе? — Полагаю, ни для кого не секрет, зачем я собрал вас здесь. Он выдерживает паузу, ждет, пока все поприветствуют его, затем садится. Теперь и остальные тоже могут занять свои кресла. Энтони опирается подбородком на сцепленные в замок пальцы, оглядывает присутствующих. Отмечает, что глава клана Бромли на собрание не пришел. Интересно.  — Князь, мы не настолько голодаем, чтобы набрасываться на политиков и подставлять себя, — берет слово Элизабет. Она всегда была смелой и умела выступить там, где мужчины мялись. — Мы получаем и синтетическую, и натуральную донорскую кровь в достаточных количествах, чтобы бездумно убивать кого-то, столь высокопоставленного. Остальные согласно зашумели.  — Разве не может быть, что на этого политика напал какой-нибудь вампир-изгой? — глава клана Тауэр-Хемлетс повышает голос, чтобы его услышали в общем гуле. О, разумеется, что ещё он мог предложить? Энтони приподнимает брови.  — Вампир-изгой, по какой-то причине подобравшийся к политической элите так близко? И зачем же ему это нужно? Томас Джордисон, известный в девятнадцатом веке среди людей как Джек-Потрошитель, сдаваться не собирается.  — Нам ничего не стоит подобраться к кому угодно, Князь, а что до причин… Вампиры-изгои обычно сумасшедшие, не вписывающиеся ни в один клан, так ли им нужны причины? Быть может, он охотился вблизи дома того политика… не запомнил его имя.  — Его звали Фредерик Мэзер, — напоминает Энтони и расплывается в улыбке ещё шире, обнажая острые клыки. — Именно благодаря ему вы можете получать донорскую кровь для вашего небольшого клана и иногда пользоваться лицензией на охоту. Томас пожимает плечами. Если он и смущен замечанием своего Князя, то не подает виду.  — Разумеется, я не отказываюсь от сотрудничества со Скотленд-Ярдом, — он опускает взгляд, — однако я остаюсь при мнении, что Мэзер стал случайной жертвой.  — Так это или не так, расследование уже идет, — Энтони откидывается на спинку кресла. — И я надеюсь, что вы будете оказывать всестороннее содействие лондонской полиции. Однако собрал я вас не потому, что полиция потребовала аудиенцию с каждым из вас, это вам и так известно. Он выдерживает паузу, наслаждаясь их лицами. Читает каждого из них, будто раскрытую книгу. Они обеспокоены, каждому найдется, что скрывать, каждый опасается за свою власть на собственной территории. Они осознают, что убийство политика — не то же самое, что смерть какой-нибудь сотрудницы химчистки. И боятся, что расследование вскроет вину кого-то из их клана. Кто-нибудь обязательно прервет звенящее молчание. Энтони ждет. Постукивает ногтями по гладкому стеклу бокала, наполовину заполненного вином, смешанным с кровью. Он не голоден, однако на собраниях Совета всегда подается кровавый напиток. Это знак уважения. Хотя кого здесь уважать? Элизабет, чья власть держится на том, что каждого новоявленного вампира в своем клане она проводит через свою постель и через свой гипноз? Даже её смелость не умаляет этого. Или Томаса, едва не поставившего под удар всех вампиров города, когда ему вздумалось поиграть с полицией в «кошки-мышки»? Князю пришлось пригрозить ему расправой, чтобы он прекратил. Они трусливы. В большинстве своем.  — Тогда в чем дело, Князь? — Гарольд Оуэн не подводит. Он известен своей сомнительной привязанностью к людям. Он пускает их в свою постель, оставляет рядом с собой, как домашних любимых питомцев, но ни одного из них не обращает в вампира — ему нравится их смертная хрупкость. Князю не понять, но, покуда привязанности Гарольда не нарушают законов, он может делать всё, что пожелает. — Ради чего вы собрали нас? Кровь, смешанная с вином, оставляет на губах алые следы. Энтони облизывается, отставляет бокал.  — Лондон Уоллес запросил у меня разрешения самостоятельно расследовать убийство Фредерика Мэзера, и я дал ему свое согласие. Эта смерть касается всех нас. Если вы ещё не поняли, то, если полиция обнаружит убийцу среди вас или тех, кто принадлежит вашим кланам, это положит конец всем вашим привилегиям, которыми вы так дорожите. Мы должны обнаружить убийцу раньше, чем до него доберутся Скотленд-Ярд, и наказать его. Так что я надеюсь, вы будете помогать Лондону Уоллесу, иначе я решу, что отказавший в помощи причастен к смерти Фредерика Мэзера. На сегодня всё, господа и дамы. Вы можете быть свободны. Их согласия не требуется: приказы Князя Британии не обсуждаются. Он прикрывает веки. Один за другим вампиры покидают зал собраний.  — Могу я поговорить с вами, Князь? — леди Вайолет, глава клана Ковент-Гардена, может быть ужасно надоедливой. Придется уделить ей время. Энтони открывает глаза.  — Слушаю вас, леди Вайолет. Вам есть, что рассказать уже сейчас?  — О, нет, — она качает головой. Смотрит на него так, будто боится и желает одновременно, и Князю льстит это. Когда-то леди Вайолет была его любовницей… они оба были юны и глупы, и кто же знал, как высоко поднимется Энтони Вольф, если даст волю своей жажде власти и крови? — Я лишь хотела сказать, что ваша дочь, Кэтрин…  — Для вас — леди Кэтрин, — сухо обрывает её Энтони. — Так в чем дело?  — Леди Кэтрин, — исправляется леди Вайолет, но её глаза на мгновение вспыхивают алым блеском. Ей не нравится, что приходится ставить выше себя девчонку-выскочку, которая всего-то лет тридцать как обращена. — Леди Кэтрин нагрубила мне. Вчера я хотела поговорить с вами и попросить помощи в разрешении моего спора с Бенедиктом. Он не соблюдает очередность получения лицензии на охоту. Вы ведь знаете, что Ковент-гарден идет первее, чем Блумсберри. Но Кэтрин сообщила мне, в довольно грубой форме, что вы слишком заняты, чтобы рассмотреть мою жалобу. Если бы у Энтони могла заболеть голова, это уже случилось бы. Он не понимает, как мог когда-то считать, что влюблен в эту женщину… она ужасно надоедлива. Он хмыкает.  — Я действительно был занят, леди Вайолет. Читал жалобу Бенедикта по тому же вопросу. Куда более пространную и аргументированную. Однако я приму во внимание ваши слова, когда буду размышлять над разрешением проблемы. Что касается Кэтрин… хоть её поведение и не касается вас, я обещаю, что она свой урок усвоит.  — Благодарю, Князь, — леди Вайолет расплывается в улыбке и делает изящный реверанс. Возможно, глубже, чем полагается по этикету, открывая обзор на декольте её платья. Это даже скучно. Энтони хочется зевнуть, но он давит в себе этот порыв, недостойный его положения. Если леди Вайолет не способна понять, что много столетий не интересует его, в этом нет его вины, а есть лишь её глупость. Князь возвращается в свои покои. Что же, возможно, главы кланов Лондона не станут ставить палки в колеса Лондону и его расследованию, и, если всё пройдет успешно, ему удастся заполучить и результаты исследований Мередит Клиффорд для себя, и Лондона Уоллеса в кресло одного из членов Совета. Энтони не врет себе: друзей у него всегда было мало и при жизни, и в посмертии. Лондон был одним из них, и его потеря больно ударила не только по самолюбию. Князь чувствует, что потерял того, кому он мог бы доверять и кто мог бы для него стать верным соратником… если бы Лондон разделял его убеждения. А в том, что рано или поздно он разделил бы их, Энтони не сомневается. Впрочем, у него ещё найдется возможность переубедить Уоллеса. Вампиры были в тени слишком долго, даже после того, как об их существовании стало известно миру. Возможно, исследования мисс Клиффорд помогут им наконец-то показать свою силу.