Харам

      Султан пришёл спустя три долгих дня, полных холодного камня стен, повышенной сырости и мертвой тишины, нарушаемой звуком капель конденсата от встречи мёрзлого воздуха с теплыми трубами печей отопления под потолком. Намджуна жестом Юнги оставил за дверью вместе с тюремным смотрителем. Чимин сидел спиной к двери и, заслышав шаги, не шевельнулся с места, безошибочно определяя личность вошедшего. — Всё ещё не жалко своей шеи? — Юнги стоял, сцепив руки за спиной. Азиат молча обернулся и встал, не склоняя головы, как того требовали правила. — Разве такие, как ты, не должны приходить к рабам с охраной? — юноша склонил голову. — Приходить с охраной нужно к тому, кого опасаешься. Тебя я не боюсь, — мужчина сделал шаг вперёд, встав прямо перед лицом непослушного. — Убивать меня пришёл? — азиат глубоко вдохнул, едва не касаясь блестящих пуговиц султанского кафтана грудью, наполненной воздухом, — столь малым было между ними расстояние. Резким рывком руки Юнги прижал юнца к шершавой стене, от чего тот по инерции приложился об неё затылком. — Ты осмелился посрамить меня перед моей собственной армией. Думаешь, после этого тебе будет дозволено носить звание храброго воина Османской империи? Твоё тело уже трое суток как должно гнить отдельно от безмозглой головы. Я несказанно мягок к тебе, и наказание твоё достойно оплошавшей в гареме девицы. В тебе нет ни капли мужского достоинства, коли ты сам ищешь смерти. Уверяю тебя, ты её не найдёшь. Более того, ты останешься в корпусе, но отныне будешь исполнять все самые грязные работы, какие только найдутся, — Юнги довольно вдыхал запах затхлой сырости и пота, не отрывая взгляд от дёргающегося кадыка своего раба. — Тогда я сам себя убью, — Чимин с вызовом посмотрел в глаза напротив. — Ты будешь жить. Жить и страдать, пока не облагоразумишься, — султан шептал слова, касаясь губами горевших ушей янычара.

***

      Спустя несколько недель, в которые Юнги приказал никому из янычар не попадаться ему на глаза, особенно Чимину, всё пребывало неизменно. За исключением внутреннего мира султана, который рушился у него одного на глазах. Измены в моральном состоянии своего господина заметил не только Намджун, но и хранитель покоев Сокджин. Замечаний, правда, никто не имел храбрости сказать. После очередного совета дивана, окончившегося очередной неспособностью Юнги дать достойный внятный ответ послу Габсбурга, его способность терпеть мутноту мыслей утратилась. — Господин Мехмед-ага, велено янычару-новобранцу Чимину из Семендеры предстать после вечернего намаза перед повелителем. Так же велено никому из казармы об этом не сообщать, предупредите одабаши, — слуга хранителя покоев удаляется сразу после согласного кивка вышеупомянутого. Вечер наползает на Топкапы внезапно, разбрасывая по стенам тени от факелов и канделябров с трепещущими от сквозняка огнями.

***

      — Повелитель, паша. Прибыл хранитель покоев Сокджин с янычаром из Семендеры, — слуга тактично склоняет голову перед сидящим за картой Юнги и стоящим подле него Намджуном. — Проси, — султан взмахивает рукой, а великий визирь вновь мгновенно становится серьёзным, что не ускользает от взора старшего. — Эти ваши ссоры с Сокджином мне не прельщают, разреши уже этот вопрос и покончи с гримасами при упоминании его имени, — Юнги встаёт с рабочего места. — Повелитель, дело не в ссоре. Между нами нет конфликта. Просто возникло некоторое недопонимание, — паша тянул последние слова как мог. — В каком плане? Намджун, не стоит отгораживать себя тайнами и недосказанными словами, — голос мужчины начал грубеть. — Государь, я признался Сокджину, но он не пожелал меня слушать. Это оскорбило меня. — В чём признался? — вопрос повис в воздухе и растворился в звуке открываемой двери. Чимин был одет в красный форменный кафтан, свободные брюки, пошитые из ткани на оттенок светлее, и с едва уложенными отросшими волосами. Сокджин поклонился дважды и остался у двери, в то время как янычар подошёл ближе, призываемый рукой султана. — Намджун, Сокджин, вы оба свободны. Ступайте, разберитесь с вашим отношением к друг другу, — взгляд хранителя покоев мгновенно скользнул на великого визиря, едва заслышав последнюю фразу. — У тебя комната размером как наша казарма, — Чимин вскидывает бровь, когда они остаются в помещении одни. — Значит, я тоже относительно живу в казарме, — мужчина окидывает взглядом помещение. — А ты всё ещё не бережёшь себя, позволяя вольности, обращаясь без малейшего уважения к владельцу твоей жизни. Я начинаю переживать за твой язык, — Юнги, сцепив руки, отходит к выходу на террасу, оформленному гранитными колоннами. Снаружи шелестел Босфор, вливаясь в Мраморное море. — Что за него переживать? С ним всё в порядке, — янычар встал за спиной застывшего в проёме султана. — Уверен? — старший разворачивается, прошуршав полами кафтана с вышивкой из золотых лилий. — Хочешь проверить? — хмыкает юнец. — Тебе ли не всё равно на то, как я разговариваю? Ты ведь не стерпишь такого грубого отношения к своей нежной персоне и убьёшь меня, — янычар мгновенно оказывается прижат к прохладному от вечернего бриза камню колонны и перехвачен крепкой ладонью за шею. — Ну вот, я же говор… — похвалить интуицию юноше не позволяет Юнги, впитав недосказанное в сухие потрескавшиеся губы. Гладкая кожа на шее сминается под давящими пальцами глубже, подобно одностороннему поцелую. Янычар перестает дышать то ли от перекрытого воздуха, то ли от чувств, что устроили бунт внутри сжавшегося тела. — Откроешь рот, снесу голову, покуда закрыть его ещё не успеешь, — султан отдёргивает руку от шеи, мазнув взглядом по красным следам собственных пальцев. — Уходи. Юнги ждёт свежесть ветра на террасе, Чимина ждёт душная, слабо освещенная казарма корпуса. Обоих поджидает также рой различных мыслей, выбивающий из колеи привычного ранее ритма жизни. Выходя из султанских покоев, янычар брезгливо обтёр губы рукавом. Уж лучше бы просто задушил.