После гроба

      Рабочие будни в Академии «Пик Надежды» медленно шли своим чередом. Каждый день в девять часов утра тяжёлая дубовая дверь с блестящей серебристой табличкой тихонько открывалась. В строгом кабинете, казалось, забывшим то время, когда в нём, сидя за работой, вели задушевную беседу два ставших достоянием истории молодых человека, вспыхивал маленький, еле видный огонёк жизни, пришедший сюда после более чем годового запустения. Казалось, впрочем, что и самим четырём стенам, свыкшимся со зловещей пустотой, непросто приобщиться к новому, совершенно непривычному обитателю. Блестящий тёмно-серый костюм, словно сплетённый из графитовых нитей, строгий кожаный дипломат, столь непривычные блестящие серебристые часы, тёмно-коричневые лакированные туфли – и за полтора прошедших года всё такая же фактически не изменившаяся взбалмошная причёска с задорно торчащим хохолком, сколько его не приглаживай. Именно она и выдавала в новой оболочке, строгой и презентабельной, его – молодого ректора Академии и одну из новых ключевых фигур в Фонде Будущего. Макото Наеги. «Человека, победившего отчаяние».       Работники «Пика Надежды», едва завидев его издалека, сразу же забывали о каждодневной рутине, сопровождавшей нелёгкую работу в опальном ВУЗе, восставшим из руин и теперь с превеликим трудом восстанавливающим свою репутацию образовательной витрины страны. Ведь рядом был он – «наш парень», такой же, как и миллионы простых, якобы абсолютно непримечательных и заурядных людей, перешагнувший через неприятие исключительно одарённых «абсолютных талантов» и сумевший найти в себе силы, чтобы не пасть духом и не поддаться людоедской атмосфере «Убийственной Игры». Медленно, уверенно вышагивающий из ворот парка, этот не самый внушительный с виду человек всё равно казался настоящим суперменом. Кажется, сейчас он вот-вот встанет перед входом академии и произнесёт полную зажигательного оптимизма речь, как тогда, на классных судах – и сразу же все парализующие волю сомнения и страхи улетучатся, будто бы их и не было, а наполнившие сердце вера в непременное счастье и успех будут способны воодушевить даже мертвеца. Но стоило подойти поближе и даже невзначай взглянуть в глаза ректора «Пика Надежды» – сразу же становилось невыносимо жутко. Невзирая на подтянутый и даже несколько молодцеватый внешний вид, зеркалам его души не удавалось скрыть от мира всё, что от этой души осталось. Этот взгляд, такой тяжёлый и холодный, будто бы некогда пышущие жизнью зелёные глаза Макото стали порталом в бездну. Неужели это был тот самый «Абсолютный Счастливчик»? Да. Но вопреки не раз подтвердившемуся в тяжёлые дни прошлого титулу, счастье и удача, словно выполнившие свой долг перед парнем тайные мистические покровители, внезапно и бесследно его покинули. Даже такой вечный оптимист, как Макото, вогнать которого в отчаяние или страх удалось бы, казалось, лишь сильнейшим гипнозом, день за днём становился похож на часы, у которых неспешно замедляется ход, а стук стрелок всё больше и больше походит на хриплый ржавый скрежет, сопровождающий её, пустую запылённую чёрно-белую киноплёнку жизни, этого нескончаемого «дня сурка». Знал ли пять лет назад этот живчик, ненавидящий рутину повседневности, что в эти непростые времена станет она не только его проклятием, но и его спасением? Однако, даже в этой непривычной роли, она не стала для него панацеей. Несмотря на весьма непростой труд сонные будни, кружащиеся вокруг восстановления репутации академии хоть и позволяли наверняка развеять печаль и заполнить душевную пустоту, но уж слишком ненадолго. «Лихорадка отчаяния» стоила что самому «Пику Надежды», что его ректору слишком много сил, и восстанавливать работу едва не распрощавшегося со своей репутацией ВУЗа после грандиозного падения его репутации, как очага «Инцидента Отчаяния», было крайне непросто.  Тем более, что уже шестой месяц подряд это приходилось делать практически в одиночку. Друзья, с которыми парень вырвался из застенков превращённой в казематы древней зловещей крепости Академии, практически ничем, кроме моральной поддержки и добрых советов, не могли в этом помочь. Даже Бьякуя Тогами, который после ада «Лихорадки отчаяния» заметно потеплел к новоназначенному ректору «Пика Надежды», сделавшись для Макото пусть и не самым покладистым, но верным соратником, не всегда помогал. Оно и понятно – молодому бизнесмену самому не хватало сил для того, чтобы восстановить из руин почивший конгломерат и содержать новую пассию, в которой он сумел в кой-то веки разглядеть нечто большее, нежели ходячий инкубатор для будущих наследников. Токо, которая, лишь выйдя за него замуж, полностью оставила мужа наедине с заботами об их совместном существовании и ударилась в написание нового романа. Светские мероприятия, о которых она втайне мечтала, оказались для девушки весьма неподъемной ношей, и теперь куда больше, чем слава одной из самых блистательных светских дам, её прельщал ставший таким привычным штурм новых писательских высот и всё непрекращающиеся попытки преодолеть собственные застенчивость и тревожность через организацию литературного салона, которые раз за разом обрывались ещё на стадии подготовки. То же самое можно было сказать и про остальных. Хина медленно пыталась восстановиться после травмы, едва не окончившей её спортивную карьеру, и уже сама требовала сильной психологической поддержки, проводя дни напролёт на курсах восстановительной физической терапии и время от времени заедая весь негатив любимыми пончиками. Ясухиро Хагакуре, ощутив свою значимость после вступления в Фонд Будущего, только сильнее уверился в действенности своих сил ведомого нитью судеб прорицателя, и с того момента упорно, но безуспешно пытался защитить диссертацию по Оккультному значению отчаяния, так и не понимая, почему научное сообщество недоумённо воротит нос от его цветастой пурпурной писанины, больше напоминающей фантастический трэш или пародию на средневековые трактаты, благо сам некогда «Абсолютный Прорицатель» предпочитал писать её каллиграфическим почерком на искусственно состаренной бумаге. Куда ни посмотри, а забот у бывших однокурсников хватало, а потому новоиспечённому ректору приходилось брать весь процесс возрождения поруганной Академии на себя и своих подчинённых. Когда-то беспечно-расслабленный, дурашливый и не слишком склонный к серьёзности, ныне – волевой, ответственный и не позволяющий себе ни минуты праздности, словно живущий своим единственным долгом. Появляясь дома затемно, пробегая мимо уже давно завалившейся спать Комару, он вбегал в собственную комнату и ещё часа два засиживался за работой с документами, пока не отходил ко сну. Конечно же, далеко не всё это нравилось парню, ещё несколько лет назад спокойно прогуливавшему пары или готовому не явиться на зачёт ради премьеры нового эпизода любимого сериала. Рутинное существование на одном лишь чувстве долга явно были ему непривычны, даже несмотря на искренне желание вернуть доброе имя родной Академии. Несмотря на сохраняемый, хоть и всё труднее и труднее, оптимистичный настрой, в некоторые моменты Макото хотелось снова окунуться в кошмарную атмосферу «Убийственной Игры» даже несмотря на абсолютное неприятие людских смертей. Такая действительность казалась ему куда более близкой, чем хоть и мирная, но наполненная постылой обыденщиной жизнь, от которой он попросту отвык. Словно этакий «Воин Надежды» – настоящий, а не прикрывающийся высокими идеалами или личными обидами, как та ватага травмированных детишек – и уволенный в отставку, но так и не нашедший себе призвания после того, как война отгремела, а потому в глубине души мечтающий наступить на горло собственному естеству и вновь окунуться в атмосферу уже такого родного недоверия и нервного напряжения. Но кому он, оставленный в гордом одиночестве, наедине со своими проблемами, мог бы открыться? Вряд ли Комару, которая вспоминала события Инцидента Отчаяния как кошмарный сон, и сделала бы всё, лишь бы даже малая часть его не повторилась? Бывшим однокурсникам, потерявшим друзей и во много осознавшим свою беспомощность в этой борьбе страха с надеждой? Кто бы стал выслушивать его, человека, который просто не имел права опускать руки и даже намекать на то, что в его душе может скрываться ужасающая печаль и тоска по тому, что вызывало во всех сопричастных ужас, ненависть и неприязнь? Лишь переводя взгляд на висящую у окна огромную картину в резной раме Наеги чувствовал прилив сил, наполнявший его… вперемешку с мучительной душевной болью. Два аметистовых глаза, в которых, казалось бы, отражается вся радость этой жизни и неукротимая вера в светлое будущее, пристально смотрели на молодого ректора Академии.       Кёко… Макото вот уже более чем полгода не мог поверить своим глазам. Голос разума, верный соратник и любящая невеста. За месяц до свадьбы внезапный инсульт украл её жизнь – словно мрачный жнец, явившийся подобно Малефисенте на День Рождения юной принцессы, в последний момент, размашисто ударил своей косой по их совместному фото, разлучив любящие сердца огромной пропастью, вырезав одну из «половинок» из этого мира раз и навсегда. «А ведь если наша жизнь разумна и даже имеет свою волю, то у неё и наверняка чувство юмора есть», – невесело думал Наеги. Да вот только уж слишком это чувство юмора жестокое и издевательское. Кёко могла умереть в любой момент «Убийственной игры», несколько раз висела на волосок от гибели, но сумела выжить и подарить Макото надежду на счастье… чтобы тихо и незаметно уйти со сцены холодным мартовским утром, даже не успев осознать, что теперь её жизни, наполненной радостью и безмятежностью, более ничего не угрожает. Обмануть смерть, и обманывать её неоднократно, виртуозно уходя из-под сокрушительного удара, но всё равно умереть. «Это ли не настоящее отчаяние?» – спрашивал себя парень, стоя по утрам у окна кабинета и равнодушно рассматривая городской пейзаж. Однако даже в таком духовно обескровленном состоянии право печалиться и впадать в полное уныние было для него непозволительной роскошью. Жизнь шла своим чередом, и пускать её на самотёк, усугублённый полнейшим упадком духа, было немыслимо.

***

      Молчаливое до отвращения ноябрьское утро потихоньку наполнялось привычными для большого города звуками. Сигналы стоящих в бесконечных для столицы пробках авто, грохот трамваев, стук снующих туда-сюда по эстакадам поездов. Всё так же неизменно, как и все дни пребывания на посту ректора подряд. Разве что низкий туман, нависший над городом, вносил этому «шедевру повседневности» крупинку атмосферной эстетики, и, собственно, являлся виновником всей этой «диссонансной симфонии» сигналов сгрудившихся в длинные вереницы машин. Макото, впрочем, не обращал на него внимание. Как обычно, он сидел за столом перед ноутбуком, оформляя план работ на ближайший месяц, и непрерывно рассылая письма с предложением сотрудничества потенциальным спонсорам, даже после катастрофы не потерявших веру в «Пик Надежды». Иронично вышло, однако. Раньше даже самые богатые и влиятельные были готовы умолять руководство Академии принять их детей на первый курс за любые возможные и невозможные средства, всеми силами стремясь представить их как неимоверно талантливых хоть в каких-нибудь мелочах, а сейчас сама Академия ищет благосклонности этих «шишек», стараясь выставить себя в наилучшем свете и упорно делая вид, что Инцидент Отчаяния был чем-то вроде вмешательства иноземной цивилизации, и сам «Пик Надежды» к нему отношение имеет весьма и весьма опосредованное. Вернул Макото в реальность робкий, но весьма различимый стук в дверь. - Можно! – равнодушно гаркнул Наеги, продолжая пролистывать базу данных бывших студентов Академии и их семей. - Господин ректор… - стук каблучков по паркету, столь же несмелый, слегка разбавил глухую «транспортную симфонию». - Чего тебе, Момоко-кун? Услышь сейчас кто-нибудь из тех, кто не видел Наеги с окончания устроенного Джунко Эношимой жуткого парада смертей, его голос, то вряд ли бы узнал в нём бывшего однокурсника, «тащившего» классные суды своим звонким «Ошибаешься!». Даже знакомая с молодым ректором чуть больше года секретарша Момоко, миниатюрная девушка с выбритыми висками и зачёсанной назад белой шевелюрой, никак не могла привыкнуть к пониженному и огрубевшему после смерти невесты голосу своего начальника. Держа в руках папку и чашку горячего кофе, девушка неторопливо вошла в кабинет. - Господин ректор. Простите, что отвлекаю вас от работы, но… вас вызывают в больничный комплекс Академии! - Не вопрос, Момоко-кун, не вопрос. Пошлите Кизакуру-младшего, он как раз без работы засиделся, - всё так же холодно ответил Макото, продолжая печатать письма и разбирать документы. - Нет, сэр. Именно вас… вас лично. - Неужели прямо-таки лично? – Макото, похоже, начал потихоньку мириться, что продолжить сеанс деловой переписки с вероятными спасителями Академии ему не позволят. - Так точно. Похоже, у доктора Фукуи для вас конфиденциальная информация, - дрожащим голосом вытянула из себя Каори, перелистывая папку. - Нда… настолько конфиденциальная, что даже не удосужился связаться со мной напрямую, - горько усмехнулся Макото, листая историю сообщений в мессенджере, и никак не находя сообщения от главного врача больничного комплекса «Пика Надежды», - а ведь признаться, я месяца четыре о нём не слышал…   - Господин ректор, я не лгу, - ответила девушка, листая на телефоне историю звонков, - доктор Фукуи действительно хочет, чтобы вы поприсутствовали в больнице. Насколько поняла, там планируется мероприятие, невозможное без вашего прямого вмешательства и разрешения. - Ладно, я тебе верю. Передай ему, что я еду, - встал из-за стола Макото, закрывая ноутбук и направляясь к вешалке за пальто.       Спустя полчаса приготовлений ректор Академии «Пик Надежды», «Абсолютный Счастливчик» Макото Наеги, захлопывая тяжёлые дубовые двери, заспешил к ближайшей станции надземки. Два часа в пустом последнем вагоне электрички, казалось, тянулись вечно. Несмотря на статус и положенную высокую зарплату, Наеги не привык к своему по-барски вальяжному «Вольво», продолжая передвигаться по городу по старинке, как и в студенческие годы. К тому же, длительные прогулки и проведённые в общественном транспорте часы позволяли развеяться и отвлечься от мыслей, вертевшихся вокруг рутинных будней и скорбного прошлого. Более того, как ректор Академии, Наеги чувствовал себя сполна ответственным за то, что Инцидент Отчаяния случился и по вине его, не приложившему никаких усилий, чтобы остановить Джунко и Осколки Отчаяния, и хоть если в этом случае самые близкие люди обычно разубеждали новоиспечённого главу некогда престижнейшего в стране частного ВУЗа, то в его полной ответственности в ликвидации последствий серии «Убийственных игр» не сомневался никто. Каждый день, проходя через находящийся на реконструкции корпус «Пика Надежды», Макото всё больше и больше в этом убеждался, а потому не спешил демонстрировать свой статус в находящемся и не без того шатком положении ВУЗе. Даже четверть зарплаты парень отдавал на ликвидацию ущерба от Инцидента, вкладываясь в психологические сеансы для студентов младших курсов, заставших катастрофу и также пострадавших от неё, как и студенты его потока. В конце концов, Наеги был глубоко убеждён в том, что бросить травмированных студентов на произвол судьбы после пережитого ими ада он не имеет морального права, а потому помогал им по мере возможного, так же забывая о собственном высоком статусе, который в первую очередь был для него показателем величины возложенных на него грандиозных, чуть ли не наполеоновских задач. Стоило ли в такие моменты человеку его склада ума и характера думать о том, как бы скорее продемонстрировать своё высокое положение?       Громкий возглас диктора «Станция Одайба» вернул молодого ректора на «берег реальности» из потока воспоминаний и размышлений о смурном будущем. Макото вышел из вагона и заспешил по кленовой алее, вдоль рядов уже давно потерявших листья деревьев. Перед ним, приближаясь с каждым его шагом, располагалось огромное светло-серое здание с выглядящими абсолютно сырыми бетонными стенами, напоминающее скорее огромную казарму или тюремный каземат, построенный в форме древнего шумерского зиккурата, разве что с садами на своих многоступенчатых крышах, также оголённых холодным дыханием поздней осени. Больничный комплекс Академии «Пик Надежды» со всеми его обитателями ждал ректора, будто, словно живое существо, предвкушая момент, когда в его стенах появится так нечасто захаживающий сюда визитёр, сейчас даже не осознающий, ради чего он был незамедлительно вызван…