Велосипеды и пшеничные поля

      Минхен не помнит, когда он заснул, но проснулся очень рано, потому что за старым и изношенным жизнью окошком солнце еще не успело встать. Солнце не успело, а Донхёк успел. Минхен не мог похвастаться столь огромной предрасположенностью вставать так рано, но все-таки постепенно привыкал к подобному распорядку дня, когда подъем еще до восхода солнца, а в сон клонит уже днем, окружая тишиной и мягким шумом короткой травы, которая еще сильнее навевает сладкую усталость на глаза. Светловолосый парень высовывается макушкой, стоя под окном со своей фирменной невинной улыбкой, пока в руках удерживает руль велосипеда. Ветка яблони глухо бьется в окно, отбивая ритм стареньких часов, висящих на светлой стене. Как бы просто не было оформлено его временное жилище, Минхён никогда не жаловался, находя всяких раз очарование в подобной простоте. Да, тут не было так много удобств, ждущих его в городской квартире, но тут был Донхек, который прекрасно заменял всякое желание сходить в родной душ или насладиться благами цивилизации.       — Хё-ён, вставай, — из приоткрытого окна доносится мягко-звонкий голосок, нежно вытягивая парня из оков проворного сна, — вставай!       Сладко потянувшись, Минхен потер глаза и сфокусировался на парне, который сгорал от нетерпения. По своему обыкновению, розоватые губы Хёка расплываются в довольной улыбке, когда Минхен все-таки подходит к окну, натягивая свободную футболку. Его растрепанные волосы откидывают мягкую тень на покрасневшую щеку, которую в процессе сна тот отлежал. Парень сморщил нос, как обычно привык делать после сна, хоть и очень пытался от этого избавиться, и склонил голову, внимательно смотря на Хека.       — Ну так что? — всё еще сонный парень ставит локти на подоконник, вопросительно выгибая бровь. Ему не так уж легко отойти ото сна, как это удается делать Донхеку, уже во всю сияющему природным очарованием, приправленным свежей бодростью. Да уж, такой букет особенностей Марку бы сейчас не помешал.       — Собирай задницу и беги за своим драндулетом. Мы отправляемся в путешествие! —по-детски волнительно шепчет Хек, и старший с добрым возмущением окидывает того взглядом. Донхёк буквально прыгает на месте от волнения, а Минхен и не возмущается, потому что делать, в принципе, им нечего, кроме как бегать по полям и таскать из чужого сада кислые яблоки, так что предложение выглядит вполне сносным. — Хён?       Возражать Хеку не было какой-то необходимостью, да и страшное это дело, сказать вам честно. Если вы когда-нибудь поспорите с Хёком, то он сделает все, чтобы вы оказались неправы, а затем будет до конца лета припоминать об этом. Один раз Минхен ему уже проиграл и жестоко поплатился, потому что наказанием было следующее: «я оставлю тебе жизнь, если ты возьмешь вину за сломанную ветку яблони на себя», потому что бабушка Хёка страшнее смерти. Быть может, Минхен поэтому немного и сомневается, ведь удивительное дело — идти против пожилой женщины, совершая такую авантюру, да еще и вместе. Если кто-то их выдаст, то они определенно влипнут и останутся без свободы примерно неделю, горбатясь над клубничными грядками. Такая перспектива вовсе не радовала даже вполне взрослого Минхена.       — Как твоя бабуля отпустила тебя в такое время? — Минхен вопросительно смотрит на парня, пока они направляются в неизвестном направлении по старым дорогам, рассекая лицом ужасно сладкий летний воздух, почувствовать который можно только подобным ранним утром. Конечно, можно не сбегать из дома вместе с другом, но… так же намного интереснее, особенно когда ваш друг — Донхек.       — Я сбежал, — издевательски уверенно вскрикивает Хёк, разводя руки в стороны и удерживая равновесие, пока взволнованные возгласы старшего пробивают его уверенность. Донхёк явно перевешивает в сторону и туда же летит вместе со своим велосипедом, характерно выкрикнув парочку ругательств немного громче, чем следует.       — Боже, Хёк, всё хорошо? — Минхен резко тормозит сразу же, как ситуация выходит из-под контроля, и подлетает пулей к пострадавшему, внимательно осматривая кровавую царапину, расцветшую на его коленке.       — Ну-ну, — возмутился Хёк и надулся по-детски очаровательно, как привык делать, когда бабушка начинала его отчитывать. И если пожилая женщина к подобному привыкла, то Минхен до сих пор терпеливо сжимает губы, пытаясь на подобную привычку никак не реагировать. — Чего раскудахтался? Я же не умер.       — Это еще впереди, — Минхен внимательно присмотрелся к другу, наблюдая за собирающимися в уголках блестящих глаз слезами, — твоя бабушка будет ждать тебя дома.       Минхен плавно собирает влагу с глаз Хёка, прежде чем соленые дорожки успевают раскинуться по бархатным щекам младшего, а затем уголком футболки вытирает багровые капельки крови с ссадины. Донхёк еще какое-то время ворчит, мол, он не ребенок и такие телячьи нежности ни к чему, но всё равно победно улыбается сквозь хмурую маску, когда старший мягко целует его в лоб, тормоша пшеничные волосы.       Минхен знает, что его лето было бы слишком скучным без этого паренька, с которым они еще в детстве бегали к реке, валялись в траве и удирали от всякой живности, которую Донхек своим поведением бесил и заставлял нападать. Марк пчел и прочих не боялся, поэтому и не велся, но вот Хек впадал в истерику от одного вида божьей коровки, нечаянно залетевшей к нему в нос. А когда того впервые укусила оса за указательный палец, то буквально каждый человек в абсолютно любом уголке местности мог услышать эти раздирающие душу рыдания. Минхён тогда совершил поступок, словно связавший их души на небесах, а именно отдал всю алюминиевую чашку клубники, которую украл с клумб спящей бабушки Хека, определенно рискуя жизнью, когда в одних плавках и в полной темноте босиком выбежал на улицу, минут десять бегая по голой земле, только чтобы Хёк не расстраивался. И, наверно, того момента Минхен даже не думает тратить деньги на какие-то там развлечения, а пакует летом чемоданы и первым же рейсом едет в родные просторы, где его уже встречает улыбающийся во все 32 Ли Донхек, расплакавшийся от укуса осы на его глазах.       Светлые и объёмные облака начинают насыщаться огненными разливами, когда они наконец-то подъезжают к месту Х. Донхек кидает велосипед и убегает вперед, будто несколько минут назад никакого падения не было, и теряется в пшеничном поле с головой. Его толком не разглядеть в этих плавных волнах, развивающихся с каждым дуновением ветра. Минхен сразу же понимает, что Хек просто хочет поиграть в прятки, не откликаясь на чужой голос, зовущий его значительно долгое время. Ну, раз уж он так хочет…       — Донхёк! — снова вскрикивает Минхен, входя в почти бесконечное поле. — Ты где? Парень пытается прислушаться к каждому неестественному шороху со стороны, останавливаясь где-то на половине огромного поля, чтобы понять, с какой стороны стоит ожидать столь очевидного нападения. Но проходит минут десять, и он отчаянно смотрит себе на футболку, на краю которой красуются крапинки застывшей крови с коленки потерявшегося Хека. Минхен почему-то очень ярко помнит его по-детски очаровательные глаза, пухлые щечки и надувшиеся от возмущения и обиды на случай губы. Надуваться вот так — фирменный стиль Донхека, который не утратился спустя столько лет, сколько мог себя помнить сам Минхен. Вне столь солнечных воспоминаний он даже не помнил что-то похожее в знакомых лицах, ежедневно его окружающих. Донхек — единственный в своем роде, и именно это парню в нем нравится. Да и просто так Хек ему тоже нравился.       Потерявшись в своих мыслях, Минхен даже не заметил, как к нему, подобно хищному животному, подкрался Хёк, всем телом прыгая на спину. Подкосившиеся ноги Минхена, явно такого трюка не ожидавшие, подвели своего хозяина, и вот теперь они вместе падают в пшеницу в сопровождении крика старшего и победного рыка младшего, который, не теряя времени, седлает чужие бедра и прижимает парня плечами к сухой земле. Потерпевший поражение лишь смеется, заполняя рассветное время сквозящим в окружающих со всех сторон звуках счастьем.       — Хён, смотри! — Рука парня направляется на небо, разрывающееся медовым пожаром, из которого медленными шагами выкатывается огненный шар, подсвечивая золотистым оттенком загорелую кожу Хека. Минхен никогда не видел друга под таким ракурсом, никогда не замечал, что он такой красивый с этими его заморочками, детским характером и манерой надевать короткие шорты, эмоционировать по пустякам и так ярко улыбаться. В его взгляде читалось невинное счастье, и Минхен любовался рассветом, вот только в отражении чужих темных глаз, отвлеченно смотрящего вверх, сквозя нескрываемым смущением, потому что он вообще-то до сих сидит на взрослом парне, прижимая его к теплой земле.       — Закрой глаза, — приказал Донхёк, и Минхен в тот же миг подумал, что тот снова собирается спрятаться от него в море пшеницы, но ничего с этим поделать не мог, потому что контроль над чужим разумом не в его руках уж точно. Помните, что с Донхёком невозможно спорить, да он и не позволит даже чуть-чуть собой командовать даже в детских играх.       Минхен по приказу прикрывает глаза, готовясь ощутить легкость от того, что Хёк освободил его из плена своего тела и уже с готовностью бежит прыгать в ближайший слой пшеницы, но вот только вместо этого чувствует легкость в грудной клетке, заполняющейся слабыми покалываниями, когда Донхёк кладет ладонь тому на шею, быстро и крепко целуя. Младший чуть сильнее сжимает дрожащие от волнения пальцы на чужих плечах, похоже, не собирающихся сопротивляться подобной игре. Но слабый страх так и не покидает его тело, даже когда со стороны старшего чувствуется взаимное движение, приятной теплотой окутывающее Хека с ног до головы. Ему так страшно дышать, особенно когда твоя давняя мечта сбылась именно так, как хотелось с самого начала. Эти дурацкие сны, когда Минхёна не было рядом, никак не отставали от Донхека, в сотый раз повторяя один и тот же сюжет. Вот только в жизни целовать парня оказалось гораздо приятнее, хоть и бабочек никаких в животе у него не было, волнение, подступающее к горлу, все сильнее дрожало под кожей. И пока Минхён соображал, открывая глаза, Донхёк успел схватить свой велосипед и, крикнув «всегда хотел, чтобы мой первый поцелуй произошел здесь, когда восходит солнце!», немедленно предпринял решение уехать в рассвет.