Велосипеды и пшеничные поля

      Донхёк еще никогда так не гонял, как сейчас. Да, огромной скорости на самом обычном велосипеде не наберешь, сколько бы Хек не старался, но он все-таки пытался делать все, что в его силах. То, что его заносит на поворотах, от чего тот снова терпит крушение, но уже без травм, вполне не удивительно, учитывая факт того, что дороги не самые ровные, а Хек совершенно не профессионал в данном деле. Но делать нечего, ведь по шее получить совершенно не хочется, поэтому он вновь удирает от преследователя, который вслед ему выкрикивает все, что можно. Таких ругательств Донхёк еще не слышал, но мысленно сделал пометку запомнить парочку.       Силы стремительно покидают Донхёка, но забитыми ногами он всё равно продолжает крутить педали, чтобы не ощутить на себе чужой гнев, путающий мысли и уставшие ноги. Погоня начинает набирать обороты, когда они заворачивают в сторону озера, и младший, понимая всю безвыходность ситуации, в которую сам себя и загнал, принимает решение, о котором совершенно точно будет жалеть. Но еще больше он будет жалеть, если этого не сделает, поэтому, с уверенностью спартаковца, он прыгает в воду, скрываясь под её гладью. Пока это решение ему кажется наиболее логичным из всех, что успели пробежать перед глазами, потому что в прошлом году Минхён плавать почти не умел. Донхёку просто остается молиться, чтобы с того момента ничего не изменилось.       Вода вообще-то холодная, нет, ужасно холодная, но пока это лучшее укрытие, хоть воздух и начинает кончаться, заставляя виновника торжества паниковать и отсчитывать последние пузырьки, оставшиеся в его легких. Но больше, чем нехватка воздуха, паниковать его заставляет Минхён, который, видимо, в ярости от того, что Хек такой дурак и подумал, что всё это ему сойдет с рук. Вот и помирай теперь в озере, как настоящая утопленница, только без свадебного платья, настоящей любовной драмы и в мужском теле. Хотя, если бы он тогда не сделал бы того, что так часто ему снилось и застревало еще на добрую половину дня в голове, он бы никогда не понял, каково целовать почти не сопротивляющегося Хёковской мнимой решительности Минхёна.       На поверхности слышится всплеск, а это значит только одно: ЭТА КАНАДСКАЯ ЗАДНИЦА НАУЧИЛАСЬ ПЛАВАТЬ. Младший пулей всплывает к воздуху, хватая ртом больше, и замечает находящегося совсем рядом Минхёна. Не сказать, что Хёк практически умер от потрясения, но панически разрывающийся шар в грудной клетке определенно сковал его мышцы, что конкретно сыграло на руку преследователю и позволило руками ловко обвить дрожащую либо от испуга, либо от холода талию. Донхёк все равно пытается вырваться, надеясь, что сможет избежать позора и убежать куда подальше, но всё-таки сдается и расслабляется, оставляя всякие попытки избежать наказания, которому сам себя подверг. Минхён берет его на руки и выносит из холодной воды, кладя на сухую траву, и следом валится рядом, пока пространство вокруг них наполняется тяжелыми вздохами. Да, опыт задерживать дыхание Хёку определённо не помешал бы, но чуть раньше.       — Покажи руку, — старший принимает сидячее положение, притягивая к своему лицу исцарапанную кисть неудавшегося бегуна, где уже красовалась очередная ссадина, которую тот получил в результате погони, какие бывают только в голливудских фильмах. Из-за небольшого стресса Донхёк боли все это время даже не чувствовал, но теперь, когда он обречен и уже смирился с участью, пощипывание и тяжелая боль разрасталась по всей ладони, непременно вызывая столь жгучее шипение.       Младший обреченно вздохнул, пряча свои глаза в траве, пока Минхён шаманил над его поврежденной рукой. Сегодня ему точно влетит от бабушки. Убитое колено, еще и насквозь промокший, он вернется домой и сразу умрет от строгого бабушкиного: «я же тебе говорила, черт проклятый!». Но этого можно избежать, если посмотреть на старшего и умереть от его рук. Если выбирать, от кого эта смерть будет менее унизительной, то Хёк с уверенностью пальцем покажет на пожилую женщину, потому что смотреть на Минхёна сейчас слишком стыдно.       — Слушай, — начал Хёк, всё ещё всматриваясь в траву под ним, — ты же не собираешься отбирать мою жизнь? — парень все-таки краем глаза взглянул на сидящего рядом, и тот только легко усмехнулся, собираясь что-то сказать, — Нет, нет, хён, мне правда стыдно. Прости?       Донхёк решительно собрался с духом и наконец полноценно поднял глаза на Минхёна, который уже привлек того к себе, кладя руку на изгиб спины. Хёк с новой силой разгорелся паникой, охватывающей с макушки до дрожащих коленок. Оставляя между лицами пару сантиметров, Минхён мягко улыбнулся и, кинув «зуб за зуб», наклонился чуть ближе. Минхён, ухмыльнувшись, потерся своим холодным носом о бархатную щеку Донхёка, а затем поцеловал того в уголок губ, победно притягивая к себе за талию, чтобы парень наконец пришёл в себя.       Хёк, наверно, не был ещё так счастлив в жизни, поэтому столь глупо улыбается в аккуратный поцелуй, ожидание которого таилось черт знает сколько в его беспокойном детском сердце. Когда с выключенным светом они вдвоем прятались под тонким одеялом, волнительно хихикая и рассказывая всякий детский бред, слабо похожий на страшные истории, потому что Минхён мало помнил происходящее из лагеря, а особенно эти нелогичные рассказы, Донхёк никак не думал, что спустя несколько лет они будут заниматься подобным. Конечно, тогда Хёк даже не понимал, что испытываемые им чувства это самая настоящая влюбленность, цветущая в глазах каждое лето. Да и Минхён, наверно, такого никак не мог предвидеть, и смысла сейчас противиться собственным чувствам, бурей сносящих остатки контроля, сейчас тоже нет, поэтому он только толкает парня в плечи и валит на нагретую вставшим солнцем траву, попутно нависая над этим смущенным лицом с самым непристойным видом. Прохладные ладошки Хёка лезут под мокрую футболку, щекотно ощупывая чужие ребра, пока Минхён скользит губами по влажной шее. Пальцы парня аккуратно бегут вдоль по почти обнаженным ногам Хёка, пока тот прерывисто дышит и счастливо отмечает у себя в голове, что надевать эти шорты было одним из лучших решений за всю его жизнь. Наконец мокрые футболки летят куда-то в сторону, оставляя их тела один на один.       Возвращались домой они медленно, пока Хёк рассказывал о том, что хотел уже давно старшему признаться, хоть до жути боялся действовать, и в промежутках между словами целовал того во все части лица, кроме губ, убегая и хитро улыбаясь. Минхён на провокации не велся, потому что впереди еще весь день, да и все лето, когда он сможет воплотить свою месть на этом чистом холсте, носящем имя младшего. Подходя к дому Минхёна, Хёк собирается идти дальше, но в одну секунду оказывается перекинутым через плечо, пока похититель, пытаясь выдержать всю серьезность на своем лице, тащит того вглубь помещения и слушает недовольное пыхтение всю дорогу, потому что Хёк чуть не врезался своей головой об дверной косяк. Расцветший на его щеках румянец стал ещё более явным, когда руки, покоящиеся на его спине, мягко уложили легкое тело на старенький скрипнувший под ним диванчик. Минхён ярко улыбнулся, смотря на всю эту картину, изображающую заливающегося румянцем Хека, тянущего свои руки к его шее, чтобы унести в новый терпкий поцелуй.       — Стой-ка, — Минхён с трудом отодвигается от настойчивого Хека, пытаясь отдышаться и вернуться в чувства, — нам нужно обработать твою рану.       Где-то сбоку от летающего в облаках Донхёка скрипнула дверь шкафчика, и через мгновенье перед ним на коленях сидел Минхён с перекисью, ваткой и пластырями в руках. С вселенской аккуратностью он обработал ссадину, уже успевшую затянуться бронзовой корочкой, и наклеил на неё пластырь с глупыми гусеницами. Хек, подобно ребенку, весь процесс дергался и ругался, но когда на заклеенную ссадину лег мягкий поцелуй, вся буйность исчезла. Но подобное выражение ему пришлось держать не так уж и много, потому что в следующее мгновенье его лицо напряглось из-за нависшего над ним своей привлекательностью Минхёна, увлекающего парня в мокрый поцелуй. Хек переживает еще одну подступающую волну внизу живота и решительно обвивает ногами торс старшего, выгибаясь в спине, чтобы тот мог почувствовать, в каком бешеном ритме бьется его сердце.       — Какой же ты красивый, хён, — горячее дыхание обжигающе обволакивает ухо Минхена, подкрепляя вязкое чувство внизу живота, и младший, как назло, трётся об него пахом. В его глазах медленно разгорается мучительное желание получить Хека полностью, пока тот кусается и дрыгается под подтянутым телом, издавая не самые приличные звуки, чтобы говорить о каком-то благоразумии.       Младший откидывает голову, ставя под удар свой подбородок, от которого начинается дорожка поцелуев и заканчивается на плоском животе, где уже красуются красноватые пятна от легких покусываний. Минхён поднимает взгляд и видит перед собой закрывшего глаза Донхёка с чертовски привлекательными приоткрытыми губами, из которых вырываются стоны, подобные самой чудесной музыке.       — Хё-ён, — мучительно постанывает парень, путая пальцы в его волосах, — прикоснись ко мне, хён.       Минхён согласно вздыхает, и длинные пальцы спускаются под резинку хёковского белья, освобождая парня от ненужной части гардероба, пока тот прикрывает глаза, бессильно закусывая губы от предстоящих нескольких минут. Минхён проходит языком по нижней губе, и его теплые пальцы быстро пробегаются по всей хековской длине, выдавливая из младшего последнее дыхание. Минхён продолжает внимательно наблюдать за беспокойным лицом, эмоции на котором меняются каждую секунду, стоит ему прикоснуться снова. Теплыми губами он накрывает Донхёка, срывая дрожащий и несдержанный стон, пока тот пачкает свой живот, сильнее выгибаясь в спине.       Старший протирает живот Хёка и приносит ему сухую одежду, натягивая на него, словно на маленького ребенка, свою футболку, которая свисает почти до колен. Минхён аккуратно всматривается в горящие глаза Хёка, и тот стыдливо прячется за свои ладошки, звонко смеясь, когда падает прямо в колени старшему, пока парень гладит его по макушке, оставляя мимолетные поцелуи на ладонях, с трудом оторвавшихся от очаровательно смущенного личика.       — Теперь я готов умирать, — произносит вставший с дивана Хёк, кладя руку на сердце. — Бабуля меня не пощадит.       Минхён лишь смахивает несуществующую слезу с глаз и встает, подхватывая его под руку.       — Тогда, мы умрем вместе, — он снова целует его в щеку точно так же, как и перед бабулей, которую, наверно, инфаркт схватил и в этот раз точно. Но сейчас Донхёк лишь с поддельным недовольством вытирает рукой мокрую после поцелуя щёку и дарит быстрое прикосновение горячих губ в ответ, глупо смеясь, пока смотрит на растерянную женщину.