call it true, call it magic

С разбитым сердцем сложно найти слова.

Элизабет Смарт «Моя история»

Они вместе чистят зубы в маленьком туалете Донхёка, и Марк рад тому, что на обратном пути на одной из станций они остановились в Севен-Элевен, чтобы захватить для него зубную щётку, даже несмотря на то, что он по большей части тыкает ею Донхёку в подбородок каждый раз, когда они сталкиваются. (В его оправдание — туалет правда очень маленький, настолько, что они оба врезаются либо друг в друга, либо в стену). Они продолжают препираться с полными ртами пасты, угрожая друг другу зубными щётки, используя их в качестве импровизированных мечей. Битва заканчивается только когда Донхёк догоняет Марка снаружи, бросая ему вслед полотенце. Изгнанный из ванной, Марк заканчивает убирать со стола, достаёт матрас и ждёт, пока выйдет Донхёк, чтобы поговорить с ним о том, что с этого момента должно случиться. — Тебе придётся терпеть меня ещё одну ночь, Хэчани. Пучок чёрной шерсти, прячущийся под журнальным столиком, поворачивается, чтобы сверкнуть своими жёлтыми глазами. Она робко выходит, чтобы уткнуться носом Марку в руку, но вскоре теряет интерес и сворачивается клубком на матрасе на подушке Донхёка. — Мне очень жаль, что я занимаю так много места, — шепчет Марк, когда она зевает. Однокомнатной квартиры Донхёка едва ли хватает для него одного, она тем более тесновата для парня и кошки и определённо недостаточно большая для двух парней и кошки. Он садится на пол, обнимает подушку и включает свет — Донхёк держит его выключенным насколько может, чтобы сэкономить на счёте за электричество — чтобы посмотреть на фотографии на стене, прикреплённые геометрически, сродни арт-инсталляции. Там есть несколько полароидов, парочка семейных фото и даже несколько фотографий из тех девчачьих будок, Марк смеётся — на Донхёке шляпа ведьмы, а рядом парень, в нём Марк узнаёт Джемина, с собачьими ушами. Одно фото, в частности, привлекает его внимание. Донхёк с Джено и опять с Джемином — его лисья улыбка кажется странно знакомой, благодаря бессчётным фотографиям в инстаграме Джено. Джемин стоит между Донхёком и Джено, обнимая их, и держит селфи-палку и заразительно смеётся. Они смеются все вместе. За ними красными и зелёными огнями на фоне серого облачного неба сияет Башня Намсан. Ох, проносится в голове Марка, резко вспоминая, где уже видел это фото. У Джено оно стояло в качестве заставки на телефоне, когда они встретились, и было там около 6 месяцев? Должно быть, оно было сделано, когда Донхёк приехал в Сеул и Джено взял его посмотреть на башню Намсан. Он обводит пальцами черты лица Донхёка и слышит в голове его громкий смех. Тогда у него были тёмные волосы, Марку интересно, когда он решил их покрасить, может быть, он попросил помочь Тэна, или Джено, или Джемина. Он переходит к другим фотографиям. Донхёк с Тэном и высоким парнем в татуировках, выглядывающими из-под рукавов его рубашки, вероятно — парень Тэна. И снова групповое фото — он узнаёт Донхёка, Тэна, Тэиля, Юно и даже Донёна с другими людьми, которых Марк никогда в жизни не видел. Донхёк с друзьями из его группы — все в толстовках Корейского университета. Донхёк с Хэчан, наверняка в день их знакомства. Она была уличной кошкой, грязной, испуганной и такой крохотной. На фото она уместилась между его плечом и челюстью, её хвост лежит на его ключице, а Донхёк смеётся, стараясь её не уронить. Дверь туалета открывается, и Донхёк настолько бесшумно проскальзывает в комнату, что Марк его не замечает, разглядывая оставшиеся фотографии. Некоторые из них достаточно старые. Он смотрит на детсадовца Донхёка и молодую женщину в голубой юбке. Младшеклассник Донхёк вместе с девочкой с короткой стрижкой держатся за руки. Можно проследить, как они росли — чаще вдвоём, чем с кем-либо ещё. Последнее фото — семейное: Донхёк, его отец, мать, два маленьких брата и девочка со всех фотографий. — Моя сестра-близняшка, — поясняет Донхёк, и Марк испуганно подпрыгивает. — Мои младшие братья — Донук и Донджу, — он показывает на каждого по очереди. — Они на два и семь лет младше меня. Это мои мама и папа. Она — глава единственного клана на Чеджу. Моя сестра Донсон — наследница этого клана. О, и это я, понятное дело. Старшеклассник Донхёк выглядит взъерошенным и слегка неряшливым, прямо как университетский Донхёк, но он более сдержан, меньше… сияет. Его сестра смотрит в камеру своими тигровыми глазами. — Вы не похожи. Донхёк смеётся. — Я симпатичнее, я знаю. Это вызывает у Марка улыбку, потому что сестра Донхёка действительно красива в какой-то более резкой манере. Она выглядит, как тот тип девчонок, у которых есть свой фан-клуб в старшей школе. Девчонка, которая бы с лёгкостью могла стать айдолом, девчонка, которая ранит, как бумага. — Она выглядит сильной. — Так и есть. Это абсолютно точно выпускное фото. На Донхёке и его сестре форма старшей школы, но никто из них не улыбается. Улыбается их мама, слегка напряжённо и нервно. Их отец выглядит гордым, а их братья просто рады быть там. — Это наша последняя совместная фотография и один из последних разов, когда мы были все вместе, перед тем, как я ушёл, — говорит Донхёк, смотря на фотографию. — Отец возил меня по собеседованиям в университеты, в которые я подавал документы. Мама возила сестру. Она поступила в университет Ихва. Ты же в Ёнсе, да? Ты, возможно, мог видеть её на улице. — Донхёк, что случилось между тобой и твоей семьёй? Донхёк вздыхает и падает на пол. Он хлопает ногой по месту перед собой, жестом приглашая Марка сесть рядом, и Марк опускается на пол, скрещивая ноги. Донхёк наклоняется к нему, их колени так близко, что почти соприкасаются. Вблизи, под холодным белым светом комнаты можно лучше рассмотреть все детали, проследить за каждой родинкой на его лице. Он настолько настоящий, что начинается растворяться в нереальности. Он щёлкает пальцами, и свет над ними гаснет. — Прости, в темноте говорить легче. И колдовать легче в темноте. По крайней мере мне. Ты нервничаешь? Он двигается ещё ближе, и теперь их колени действительно соприкасаются. — Только немного. Знаешь, в последний раз, когда я контактировал с магией, меня прокляли, так что не то чтобы мне всё это нравится. Не могли бы мы просто обсудить это, как нормальные люди? — Я — ведьма, мы ненормальные люди, — говорит он так, будто Марк только что сморозил какую-то глупость. И кто знает, возможно, так и есть. Донхёк берёт руки Марка, чтобы успокоить его. Он выводит круги на его ладони, пока их глаза привыкают к едва различимому, размытому свету снаружи, серый и оранжевый разбавляют темноту, пока два парня в маленькой комнате не начинают различать свои силуэты. — Ты в курсе, что у меня не должно было быть магии, — начинает он. Его голос звучит не смущённо, а скорее пугливо, как будто он хочет спрятаться в углу комнаты и не дойти до ушей Марка. — В клане моей мамы — до этого это был клан моей бабушки и так далее, вплоть до его основания — магия всегда передавалась по женской линии, от матери к дочери или от бабушки к внучке. Когда же она передавалась мальчикам, это было чем-то мимолётным, всего лишь малейшая капля магии, понимаешь? Достаточно, чтобы осознавать существование чего-то большего, но недостаточно, чтобы стать его частью. Мой папа был таким, мои дяди и двоюродные братья. И мои родные братья тоже, но их тогда ещё не были. — А ты и правда из семьи ведьм, — говорит Марк. — Понимаешь, магические сообщества очень жёсткие, а в таких местах, как Чеджу, они ещё жёстче, где немагическое общество ещё ближе. Они жёсткие и традиционные, а знаешь, что говорят традиции? Что ведьмы — девочки, а мальчики не вписываются в эту картину мира, чтобы быть одарёнными. Вот, что думала мама при моём рождении. Что во мне есть лишь еле заметная искра. Он щёлкает пальцами, и одна одинокая искорка начинает порхать между ними. — Но ты сказал, что ты был по-настоящему сильным, — возражает Марк. — Я всё ещё сильный, просто… Никто никогда не замечал. Они не знали, что должны, поэтому и не заметили, — Марк ещё вчера заметил особую манеру речи Донхёка, словно он прямо сейчас произносит заклинание. Сейчас в темноте это ещё более заметно, его голос зажигает в Марке свет, который ведёт его, куда угодно Донхёку. — Мою сестру обучали магии с трёх лет. Мама оставляла меня на продлёнку и вела её в лес к хижинам шаманов и к тайным тропам богов. Тем временем я оставался играть с другими детьми. Его пальцы легко касаются запястья Марка, вырисовывая слова на коже, пытаясь сказать расслабься. Донхёк продолжает говорить. Его голос звучит бодро и весело, но на самом деле это не так (Марк чувствует это кожей, лёгкими покалываниями, мурашками по коже там, где не касаются пальцы Донхёка). — Я не ненавидел это. Мне нравилось играть с другими детьми, но я ревновал, потому что мама и Донсон проводили всё время вместе без меня, папа был занят на работе, а бабушка сидела с Дончжу, которому тогда, наверное, был год? И, казалось, ни у кого не было на меня времени. Вероятно, тогда всё началось. — Что началось? — Когда я понял, что могу заставлять людей говорить правду при разговоре со мной. Это было настолько неуловимо, что даже мне было сложно это заметить. Когда-то это случалось, когда-то нет. Мне потребовалось время, чтобы понять, что дало магии пробиться. — Получается, у тебя просто была эта сила… и ты играл ей? — спрашивает Марк, потому что не может не представить Донхёка, того же Донхёка с фотографий с беспорядочными кудряшками, в ханбоке с загрязнившимся подолом наверняка из-за игры в песке, трёх-, четырёх-, пяти-, шестилетнего Донхёка, играющего с магией самого по себе. Донхёка, который еле может одновременно есть картошку-фри и идти. Ли Донхёк. Он рукой дотягивается и шлёпает его по бедру. — Это могло быть опасно, Донхёк! — Естественно, это было опасно, лол. Марк носом втягивает воздух. Вот так и доверяй Донхёку, чтобы он потом просто сказал что-то вроде «лол», на самом деле имея это в виду. — Суть в том, Марк, что то, что сказал Тэн, правда. Магия — не математика. Магия больше похожа на поэзию. У неё куча правил, но ты можешь проигнорировать их все и всё равно в конце концов создать что-то прекрасное. Никто никогда не учил меня магии, я учился сам, потому что никто и подумать не мог, что я стою этого. Думаешь, я знал, что это магия? Нет. Это была всего лишь догадка, едва заметное предчувствие. Я не знал, что это было, но я дорожил этим, потому что был ребёнком, а держать что-то в секрете от всех, даже от моей близняшки-сестры, поистине было счастьем. — Был ли ты? — Что? — Счастлив? Дальше следует молчание. — Я уже рассказал тебе один из моих секретов. Теперь твоя очередь. — Что? — он почти отпрыгивает назад в ужасе, но что-то заставляет его оставаться на месте. Его колени приклеены к коленям Донхёка, его левая рука в захвате правой донхёковской. — Что ты сделал со мной? — Секрет за секрет, Марк, — мягко говорит он, и Марк понимает. Магия уже начала действовать, ещё до того, как он смог это осознать. — С какого момента? — он спрашивает. — Вероятно, с того, как взял тебя за руку, но я бы смог сделать это и без физического контакта. Сложновато, но осуществимо. Давай же, расскажи мне что-нибудь, так скажем, пикантное. — У тебя есть какие-то вопросы или я сам должен решить? На мгновение ногти Донхёка впиваются в его запястье, пока тот обдумывает вопрос, прежде чем покачать головой — Марк едва ли видит это в темноте комнаты—, и говорит: — Удиви меня. Марк хмурится. Донхёк сам сказал: секрет за секрет. — Мы так далеко не уедем, Донхёки, — он вздыхает. — Я недостаточно интересен, чтобы играть с тобой в эту игру. У меня не так много секретов, а теми немногими, что есть, я не хочу делиться. — Тебе придётся, — говорит Донхёк, — никто из нас не сможет сдвинуться с места, пока ты не расскажешь. Марк долго и серьёзно это обдумывает, чувствуя подёргивания пальцев Донхёка в своих. Его ноги начинают болеть. — Ты невыносим, — скулит Марк, — ужасный маленький мудак, Ли Донхёк. Это последний раз, когда я с тобой играю в эту игру. — Все они так говорят, — хихикает Донхёк. — И все они возвращаются. И ты тоже вернёшься, потому что хочешь узнать, чем заканчивается история. — Я вернусь, чтобы надрать тебя зад, — не выдерживает Марк, но пытается натянуть улыбку, потому что чувствует, как Донхёк перед ним ухмыляется. Сейчас он ещё лучше понимает то, о чём говорил Тэн. Донхёку действительно сложно сказать нет, особенно, когда он так улыбается, так широко и по-вредному, что даже в темноте видно. — Твой секрет, Марк, у меня уже ноги болят. — И чья это вина? — Твоя, разумеется, — по-ангельски щебечет он. Марк сейчас его задушит. — Тебе хорошо бы привыкнуть, — Донхёк как будто читает мысли Марка, — потому что, предупреждаю, я играю с абсолютно каж-дым, и мы ещё не раз встретимся в будущем, ты будешь моей главной и любимой жертвой. Тэн стал слишком хорош в этом деле. Или, возможно, я уже знаю все его секреты. Марк стонет. Тишина тянется между ними. Тишина и магия. Марк узнаёт вес магии Донхёка — она едва заметно пахнет мандаринами, тёмным песком и ночным морем, старым лесом и перешёптываниями духов меж древних тотемов. Марку хочется рассказать Донхёку так много. Донхёк ему рассказал о своей семье, о детстве, о моменте, когда он открыл для себя магию. Марк мог бы рассказать про холод Ванкувера, о загородном доме, в котором он жил подростком, о доме, в котором дурацкий старшеклассник стал первым, кто его поцеловал. Говоря о секретах, он бы мог рассказать о временах, когда встречался с девушкой из корейской общины, чтобы от него отстали родители, и о том, как это закончилось (каминг-аутом Марка в церкви и отъездом из страны). Не то чтобы у Марка нет секретов, просто есть тайна, бурлящая в его горле, грозящая вылиться, если бросить в неё соль. Она настолько большая, что почти душит его, и рассказать её было бы облегчением, а не наказанием, поэтому он сжимает ладонь и сдаётся. — Я напуган, — узелок магии вокруг него потряхивает, готовый вот-вот распутаться, медленно распасться. Всё, что требовалось — одна нить. Если Марк потянет за неё — это конец. — Я ужасно напуган, Донхёк. Донхёк ничего не говорит. Его магия спрашивает за него. Почему? Марк закрывает глаза. Он тянет за нить. — Магия реальна. Его голос дрожит. Марк впервые произносит это вслух. Он впервые осмеливается выразить словами то, что с ним происходит. Сейчас становится ещё страшнее. Это становится реальным. Так волнующе, словно тонешь в газировке. Марк изучает медицину, науку, реальность. Он живёт в мире, где магия не то, что не разрешена, а даже не рассматривается. В мире Марка нет магии. Марку нет места в магическом мире. Если только… (Он смотрит на улицу через запотевшее окно, и его глаза цепляют проблеск кита — максимально простой, выцарапанный на стекле неуверенными пальцами, видимый только сейчас при появлении по углам конденсата. На подоконнике мерцают зелья Донхёка, как скрытые драгоценные камни: изумрудно-зелёный, аметистово-фиолетовый, рубиново-красный, заключённые в пластиковые стаканы в форме милых пузатых животных. Они из лимитированной коллекции Дайсо прошлого лета, вспоминает Марк. Он тоже купил две: собаку и лягушку. Донхёк, будь здоров, должно быть, собрал всю коллекцию. На животах животных наклеены стикеры, на которых Донхёк написал «зелье от прыщей — не трясти», «сладких снов — три чайные ложки перед сном» и «поиск души — срок годности октябрь 17-го». Этот же парень ходил с Марком на рынок и говорил ему, что, используя цветы астры, серебряный порошок и кровь, можно записать имя своего краша, чтобы он в тебя влюбился. « — Серьёзно? — на что Донхёк только рассмеялся ему в лицо. — Конечно нет, дурашка, приворотные зелья — это развод. Ты в детстве не смотрел мультики? Любовь всегда сильнее магии»). …Если только не существует мира Марка и мира магии. Есть только один мир, магия существует, Марк проклят, а Донхёк — ведьма. И это всё по-настоящему. И Марк в ужасе. — Магия реальна, и я не знаю, что мне с этим делать. Я только делаю вид, что мне не страшно. Это… это мой секрет. Марк, надеется, что этого достаточно. Так и есть. Магия рассыпается. Марк дрожит в руках Донхёка, его голова прижата к его подбородку, а ноги закинуты ему на колени. — Я просто, — у него ком в горле застревает. Он не плачет, слишком напуган для этого. — Я старался скрыть это, но это… это слишком. Донхёк сильнее прижимает его к себе. — Это нормально. Ты пытался найти всему рациональное объяснение, это обычная человеческая реакция, Марк. Мне жаль, что это было так страшно. Марк закрывает глаза и зажмуривается, прогоняя прочь слёзы. — Я столько раз чуть не умер, но продолжал убеждать себя, что это всего лишь совпадение, стечение обстоятельств, а потом… Я не верю в магию, Донхёк, я никогда… Что мне теперь делать? Как теперь жить, зная, что существует ещё столько всего, о чём я даже не подозреваю? Донхёк отпускает его и через мгновение приподнимает лицо Марка за подбородок. Пальцы Донхёка снова светятся, не так ярко, как вчера, едва заметно для Марка. Он невероятный, словно чудо. Марк не видит его глаз, но знает, что они тоже мерцают, как тысячи звёзд на небе. — Я всё тебе покажу, если позволишь. Всё, чего ты никогда не видел, и то, во что бы ты никогда не поверил, что увидишь. Я возьму тебя посмотреть на фей в конце радуги. Летом, когда будет достаточно ясно, мы можем сходить в дворец императора драконов, что думаешь? Марк больше икает, чем смеётся, от сухости в горле. — Я научу тебя, — говорит Донхёк, Марк шмыгает носом из-за простуды и даже Хэчан на кровати чихает. Снаружи ярче звёзд сияет Сеул.