Доппельгангер с пылающим сердцем

      Друид слышит звон тотема с тех самых пор, как приходит в себя в Мексике. Тонкий, заунывный, не громче комариного писка — но назойливо тревожащий слух, режущий барабанные перепонки. Его не заглушить ни на миг, от него не скрыться.       Квентин убеждает себя, что ему чудится. Что просто звенит в ушах от травмы, какую бы он там ни получил в Венеции. Наверняка какая-то да есть. Нельзя просто нахватать ладонями стеклянных осколков так, чтобы это осталось лишь лёгкими царапинами. Но это успокоится со временем; ему полегчает, и звон в ушах тоже пройдёт.       Не проходит.       Когда к нему заглядывает осенённый идеей Паучок, Квентин уже осатанел как раз настолько, что готов любым способом выбираться из четырёх стен, лишь бы найти чёртов тотем и сломать ему условную шею. Его кое-как хватает на то, чтобы не выдавать этого Питеру — кивать в нужных местах, своевременно язвить или задавать вопросы. Но концентрироваться на беседе он как следует не способен. Все смешные догадки и теории заговора, которые Питер ему старательно докладывает, вылетают из головы очень быстро, снова оставляя Квентина наедине с настойчивым зовом тотема. Он становится все больше похож на вой, этот зов, от него раскалывается голова.       Он причиняет такую боль, что терпеть её дольше уже невозможно.       Квентин не питает иллюзий: он ни на миг не верит в то, что агенты Щ.И.Т.а позволят ему просто уйти, как по своим делам. Это вопросы, это лишний шум, это долго; и всё это время невыносимый зов тотема будет по-прежнему раскалывать ему голову. Поэтому действовать нужно сейчас, не теряя ни секунды. Никого ни о чём не спрашивая и ни перед кем ни в чём не отчитываясь.       Друида предусмотрительно держат в комнате без окон: видимо, как раз на случай, чтобы он не мог скрыться, просто высадив раму. Тем не менее, улица к нему совсем близко: чуткий янтарь слышит дыхание ветра уже за стеной. И тонкое, хрупкое отверстие вентиляции — лишнее тому подтверждение. Пурпур разламывает это тонкое отверстие очень быстро, за считанные секунды, не заботясь о грохоте — когда на этот грохот среагируют, Квентина здесь уже не будет.       Стена осыпается кусками, и сквозь зияющее отверстие в тесную комнату льётся солнечный свет.       Квентин швыряет себя на улицу, в море мексиканской сухой зелени. Янтарь страхует его, не давая переломать ноги в этом отчаянном прыжке. Квентин натягивает на голову капюшон толстовки, пряча лицо, и торопливо шагает прочь, на отчаянный крик тотема.       Конечно, рано или поздно Друида найдут. Он вовсе не рассчитывает скрыться от Щ.И.Т.а, а тем более — от своего непогрешимого двойника, навечно. Особенно от непогрешимого двойника: Мистерио берёт след с чуткостью натренированной гончей, и заставить его этот след потерять — задача, близкая к невыполнимой. Квентин и не собирается об эту задачу разбиваться. Ему бы только успеть найти тотем, чтобы в голове перестал осколками разлетаться невыносимый вой, а дальше всё остальное будет уже неважным.

***

      У Питера обрывается сердце, когда он слышит короткое, режущее «сбежал».       — Как — сбежал? — растерянно переспрашивает он. И Мария Хилл немедленно пускается в пространные подробности.       — Да вот, понимаешь, проскочил где-то в тот промежуток, когда ты от него уже ушёл, а я от Фьюри ещё не пришла, — разъясняет она. — Выломал стенку у себя в комнате и через получившуюся дыру сбежал. Может, конечно, так просто ломал силой своей, как кувалдой, но если судить по тому, где эта дыра — вентиляцию выломал, чтобы пролезть можно было. Я уже распорядилась организовать поиск и перехват. Но что ему могло понадобиться? Куда он рванул?       Жертвоприношение, снова с ужасом думает Питер. Вот почему так истерило паучье чутьё: возможно, именно в те самые мгновения Друид в своей комнате выламывал стенку. Уходил навстречу культистам, чтобы они его убили и тем самым завершили свой план.       Чутьё продолжает надрываться и сейчас, а значит, Друид по-прежнему идёт навстречу своей гибели.       — Нам надо найти его, срочно! — вскидывается было Питер; но потом переводит взгляд на Мистерио — и не осмеливается попросить. У Мистерио всё такое же красноречиво уставшее, измученное лицо. И у Питера просто язык не поворачивается предложить ему распылять цвет на все стороны так же, как в Дрездене, чтобы найти Друида. Проще этот язык себе откусить, чем толкнуть Мистерио окончательно выжимать из себя остатки сил.       Питер спешно соображает — и, по счастью, быстро находит, чем можно заменить эту просьбу. Более глупым, но определённо менее жестоким предложением.       — То место, про которое ты говорил. Где в последние дни крутились культисты, — говорит он, сквозь подступающую панику отчаянно соскребая с мозгов остатки здравых мыслей. — Друид может тоже идти туда? Если это, ну, вроде как центр всего?       Паучье чутьё колотится в истерике, и оба сердца неспокойно пульсируют под рёбрами, но Питеру трудно сказать, отчего: то ли от того, что его догадка неверна, то ли из-за того, что прямо сейчас творит другой Квентин.       Мистерио устало трёт виски, потом глаза. Медленно кивает: — Возможно. — И после паузы добавляет: — Не думаю, что у нас прямо сейчас есть ход лучше.       Мария Хилл легко подхватывает разговор с этого места.       — Отлично. Тогда вы проверяете, что за активность развели культисты, а я занимаюсь поиском Друида, — говорит она. — Подключу дроны, поищем по камерам с воздуха. Будьте на связи: если получится что-то найти, я сразу дам вам знать.       — Сильно не доверяй камерам. Друид отлично умеет отводить им глаза, — предупреждает Мистерио. Тем временем Питер изо всех сил пытается договориться со своими цветами, пытается уговорить их подсказать хоть что-нибудь — но, как назло, золото и серебро глухо молчат. Обычно охочие до того, чтобы мерцать на краю сознания переливчатым заманчивым шёпотом, сейчас они не произносят ни слова.       Питер старательно гонит от себя страшную мысль: они молчат, потому что не могут сказать ничего обнадёживающего, потому что уже безнадёжно поздно.       — Говорите адрес, — просит Питер, и паучий костюм обтягивает его, как вторая кожа. — Карен! Привет, Карен! Построй мне, пожалуйста, кратчайший маршрут… — он запинается и переводит взгляд с Мистерио на Марию Хилл и обратно, ожидая, когда кто-нибудь ему подскажет.       Мария Хилл называет улицу, которая мгновенно соскальзывает у Питера со слуха незнакомым названием — но искусственному интеллекту, по счастью, повторять не требуется. Карен достаточно уловить слова Марии Хилл, чтобы немедленно сочинить три маршрута: этот оптимальный, тот подлиннее, а ещё вон тот, последний, покороче; его-то Питер и выбирает, когда кивает Квентину: — Ну вот, с дорогой понятно. Ты со мной?       У него на языке уже вертится «давай я сам». Паучье чутьё зудит под кожей хуже аллергии, и Питер не исключает, что впереди их ждёт что-то ужасно угрожающее — например, супер-усиленный элементаль земли исключительно гигантского размера, — для чего им очень-очень пригодились бы силы Мистерио, поэтому, возможно, имеет смысл их до поры до времени экономить. Но когда Питер поднимает взгляд на Квентина, он с удивлением обнаруживает, что вся его усталая разобранность куда-то отступает. Словно осознание героического долга перед этим миром заставляет его наступить на собственную вымотанность и до поры до времени её не замечать. У него даже тёмные круги под глазами будто бы выцветают, становясь не такими убийственно отчётливыми.       — Я готов, — говорит Квентин. И едва заметно кивает: — Маршрут доверяю тебе. Веди.       Питеру всё ещё хочется его — нет, не защищать, постоять за себя Мистерио более чем способен самостоятельно, — но поберечь. На миг он задумывается о том, чтобы попросить Карен выбрать другой маршрут, пусть подлиннее, но зато и полегче. В ответ чутьё обжигает на грани истерики: нельзя. Время дороже.       Короткий маршрут в итоге оказывается тяжелее для самого Питера: Карен прокладывает его безжалостно почти по прямой, заставляя то перепрыгивать по крышам домов, то карабкаться по руинам, то цепляться за редкие деревья или вовсе мчаться бегом. Мистерио в этом плане проще; он перепады ландшафта не чувствует и не замечает. Изумруд просто несёт его над землёй, высоко над крышами, и ему без разницы, что там внизу: земля ли, деревья ли, крыши ли. Тогда как Питер пыхтит, изощряясь в акробатике, и запрещает себе страдать. У него нет времени. Где-то там — ах, насколько было бы легче, если бы только знать, где именно! — Друид идёт навстречу культистам, и это может плохо кончиться. Пусть бы плохо для культистов; это в модели мира Питера исход не лучший, но хотя бы относительно привычный, с ним ещё как-то можно смириться. Но и для самого Друида этот одинокий поход может закончиться плачевно — именно это пугает Питера больше всего. Друида тоже нужно, очень нужно поберечь — сам он не в состоянии это сделать. Его же собственная безопасность волнует его в последнюю очередь. И втянут он в эту всю историю из-за Питера; иначе, может быть, он сумел бы дрезденского элементаля проигнорировать и не впутываться в охоту за культистами. Питер разрывается: впервые он так остро чувствует, что ему важны оба Квентина, и прямо сейчас он рискует обоими, обоих надо суметь уберечь. Ответственность тяжело давит на плечи, но нельзя позволить себе ни сломаться, ни согнуться. Питер чувствует, что сейчас его очередь быть сильным, даже если ни Квентин, ни Квентин этого пока не поняли и по привычке пытаются сделать всё самостоятельно. Его очередь быть самым нужным. И Питер готов из кожи вон вылезти — и из паучьей, и из своей родной, человеческой, — только бы не подвести.       Хотя обстоятельства, такое чувство, очень настроены ему помешать.       По адресу, который им назвала Мария Хилл, — ни души.       В первый миг Питер теряется. Он был бы больше согласен на толпу ощетинившихся оружием культистов с земляным элементалем в придачу. Их, по меньшей мере, можно нейтрализовать, обездвижить, допросить. Почувствовать, что они сражаются и побеждают. А эта вот пустота… ну как с ней сражаться?       Хотя здесь явно было очень много культистов, возможно, ещё всего час назад. Когда Питер, чуть задыхаясь от спешки, вбегает в хлипкий одноэтажный домик, то сразу же натыкается взглядом на распахнутый спуск в подвал. Его как будто не прятали; как будто специально бросили выставленным напоказ. Даже не закрыли, не попытались замаскировать ни ковром, ни хотя бы половой тряпкой. Питер стягивает маску, неожиданно долго сбегает вниз по ступенькам и —       Называть это подвалом будет неверно. Огромное пространство куда больше смахивает на подземелье или на какую-нибудь колдовскую крипту. И кругом — пергаменты, пергаменты, пергаменты…       — Здесь точно был их штаб, — говорит Питер, оборачиваясь на спустившегося следом Мистерио. Он всё ещё предпочёл бы найти самих культистов, но их бумаги — уже лучше, чем ничего. Может, оттуда удастся узнать что-то полезное. — Видишь: они не убрали ничего из документов как будто. Вдруг здесь есть что-то для нас полезное? Письма, приказы, — что-нибудь? Жаль только, что их так много, вдвоём мы долго… А, знаю! Карен, свяжи меня с Марией Хилл. — Питеру чуть запоздало приходит в голову, что раз в логове культистов безопасно (не тревожащееся при такой мысли паучье чутьё это подтверждает), то на разбор бумажного завала можно бросить силы Щ.И.Т.а. Хотя бы частично. Они как муравьи, их много. Они гораздо быстрее разберут эти бумажные завалы и вычленят из них что-то дельное, если оно там есть.       Пока Питер объясняет Марии Хилл, какая задумка и чего он хочет, — и тратит на это на удивление мало слов, умудряясь обойтись практически без сумбура, а главное, убедить женщину в том, что это безопасно и осмысленно, — Мистерио уходит куда-то вглубь крипты. Слышно, как он там чем-то шуршит и похрустывает. Видимо, перебирает бесчисленные пергаменты, пытаясь хотя бы поверхностным взглядом суметь выцепить что-нибудь значимое.       А потом Питер вдруг слышит его очень пронзительное, отчаянное почти восклицание, — и, разом оборвав разговор с Марией Хилл, спешит к Квентину.       — Что? — требует он, оказываясь рядом с Мистерио в три огромных прыжка. — Ты что-то нашёл? Тебе плохо? Или всё плохо?       Мистерио стоит возле одной из стен, среди усеивающих пол горящих свечей, и ведёт пальцами по глубоко вырезанным в камне изображениям.       — Кажется, нас переиграли, Питер. Мы позволили себя обмануть, — шепчет он. — Взгляни-ка сюда. Тебе не кажется, что мы… проглотили ложь?       Питер послушно ведёт взглядом следом за его рукой. На стене он видит рисунки, похожие то ли на детские, то ли на доисторические. Громоздкие фигуры, в которых Питер не без труда опознаёт элементалей, выстроены одна на другую, как ступеньки лестницы. И к каждой навстречу шагает острая юркая фигурка в капюшоне — видимо, это ей культисты дали прозвище «Друид», перекочевавшее позже к Квентину, — и каждый раз после этого элементаль рассыпается щепками, а фигурка движется выше. Вверх, вверх, как по ступенькам, она проходит всех пятерых элементалей, а над головой у неё остаётся гореть одинокий, огромный дракон, разбрызгивающий вокруг себя пламя. Всё вместе очень похоже на пророчество. Питер вдумывается в картинку и быстро понимает, что именно тревожит Мистерио.       — Думаешь, Друид вовсе не борется с драконом? — беспокойно спрашивает он. — В верхней части рисунка дракон совсем один… полагаешь, Друид на самом деле помогает ему прийти? И в действительности это он приносит элементалей в жертву дракону?       То, как кивает Мистерио, куда больше похоже на сомнение, чем на согласие.       — Может быть, и так, — медленно тянет он, продолжая внимательно разглядывать рисунки, — а может быть, здесь ещё что-то другое… Посмотри повнимательнее. Тебе не кажется, что он вроде бы меняется от элементаля к элементалю?       Питер всматривается во все глаза. Сперва ему кажется, что Мистерио преувеличивает, ищет глубинный смысл там, где его нет. Но потом он действительно начинает замечать: фигурка Друида изображена каждый раз по-разному. Едва заметно, но она словно бы разгорается, поднимаясь от элементаля к элементалю, её контуры как будто воспламеняются. И это подозрительно похоже на то, как на самом верху рисунка пышет пламенем дракон.       Страшная догадка бьёт Питера под дых.       — Ты полагаешь, это намёк на то, что Друид сам постепенно превращается в дракона? — спрашивает он. Тихо-тихо, словно это может помочь сделать страшное открытие неправдой. — Что он весь вроде как загорается… и будет загораться, пока всё вокруг не сожжёт?       — Я не думаю, что он помогает культу сознательно. Скорее всего, он в таком же неведении относительно этого плана, в каком были мы, — качает головой Мистерио — а Питер в его словах слышит глухое «да, превращается» и холодеет от ужаса.       — Так надо же его скорее найти! — восклицает он. Громко, перекрикивая звенящий шум в ушах — там истерикой разрывается паучье чутьё, оплакивая упущенное время и потерянный шанс. — Может, ещё не поздно! Надо попробовать успеть к нему! Ты сможешь его отыскать? И я тоже попробую, вдруг ему сейчас не до того, чтобы камеры отводить… Карен! Карен, поищи мне, пожалуйста, по городу Квентина Бека, — торопится Питер и вылетает на улицу.       Но — хоть он и упрямо не хочет это признавать — по тому, с какой болью цвет жжёт его под рёбрами, становится ясно, что он уже всюду опоздал.

***

      Параноидальный пурпур чувствует угрозу. Предвидит впереди ловушку и заранее ощетинивается десятком жгучих игл, готовясь отбиваться.       Квентин с ним согласен — но есть проблема: он уже физически не способен развернуться и зашагать в обратную сторону. У него словно рыболовные крючки в сердце, безумное множество крючков, и каждый из них впивается глубоко, вгрызается невыносимо и тянет навстречу последнему тотему. И когда Квентин пытается уйти прочь или хотя бы заложить крюк, чтобы не заходить в лоб, боль становится ослепительно острой, угрожая разорвать сердце на лоскуты.       Его ведут как на убой, как телёнка на верёвке, и Квентина злит, что он ничего не может с этим поделать. Злость подхлёстывает яростный пурпур, раскаляя его пуще прежнего, — но никак не помогает найти выход.       Тотем установлен на развалинах какой-то церквушки, и вокруг него странно не кружат ни элементаль, ни культисты. Точнее, они явно где-то рядом — чуткий янтарь улавливает их присутствие смутным возмущением в воздухе, — но пока не спешат бросаться на защиту своей драгоценной колдовской игрушки. Это выглядит подозрительно, и паранойя пурпура усиливается настолько, что от неё почти раскалывается голова. Но Квентин самонадеянно полагает, что, какой бы ловушкой это ни было, для того, чтобы расколоть тотем вместе с горящим в нём кристаллом, ему хватит и одного быстрого удара, а дальше — дальше должно будет стать легче, потому что отступит невыносимая тянущая боль.       Кристалл раскалывается под ударом пурпура легко и совсем хрупко — а Квентин в ту же секунду понимает, что ошибся. Его самого словно раскалывает этим ударом, он задыхается, оседая на колени, шарит руками по земле в поисках опоры и отчаянно не понимает, почему. Осколки зелёного кристалла впиваются ему в ладони и словно прорастают сквозь кожу и плоть к самому сердцу.       Он скорее чувствует испуганно мечущимся янтарём, чем слышит мягкие, крадущиеся шаги, и рядом с ним возникает человек в багровой мантии. Его по-змеиному узкие глаза смотрят на Квентина с непонятным восторгом.       — Мы ждали тебя, — странно говорит он — а Квентина парализует и рвёт изнутри бешено кипящий цвет, который не усмирить, не взять под контроль. — Ждали, когда все пять элементалей отдадут тебе свою силу, чтобы твоё сердце наполнилось ею; чтобы из гаснущей свечи превратилось в пожар, который охватит весь мир. Не бойся этой силы; она твоя по праву. Прими же её. Встань и верши судьбу этого мира.       Цвет жёсток с ним, он не течёт по венам — проходится грубо, как наждачка, перехлёстывая Квентина с головой, словно пытаясь стереть его и самому стать законом и волей. Квентин ещё упорно пытается цепляться за собственное сознание; в последний миг перед ним отчаянной, укоряющей вспышкой из прошлого мелькает лицо Питера — я надеялся, ты моя надежда, ты или никто, — и с гадостной мыслью о том, что эту светлую надежду Паучка он подвёл, Квентин растворяется в выжигающем изнутри потоке цвета.