Доппельгангер с пылающим сердцем

      Если Питеру что и стало ясно в ходе их торопливой гонки за элементалями, так это то, что Друид отлично умеет выживать. Выкручиваться из любой безвыходной ситуации юркой ящерицей. Заново отращивать сброшенный хвост, затягивать самые страшные раны и всё время быть уверенно, непрошибаемо живым. Именно поэтому то, что происходит с Друидом сейчас, пугает Питера так сильно. Во время перелёта в Мексику он впервые не вьётся по джету беспокойной змеёй — весь перелёт он проводит без сознания и приходит в себя уже только в Икстенко. Этот Квентин как будто остался на дне венецианских каналов, а вышла из воды только его сгорбленная, вечно бледная тень. Да, понемногу снова обретающая краски, да, постепенно оживающая, ещё несколько дней — и незаметно будет, что умирал. Вот только у Питера в голове уже безнадёжно сломан уютный безмятежный мирок, в котором Друид всегда невредим, из любого пекла выходит лишь слегка оцарапанным. И теперь ему очень, очень неуютно думать о том, как пройдёт остаток их миссии. Почти что страшно.       И вокруг него витают очень схожие настроения. В мексиканской штаб-квартире Щ.И.Т.а, притаившись за дверью, Питер подслушивает разговор Мистерио с Марией Хилл, и ему становится совсем тошно.       — У тебя нет ощущения, что мы чего-то не видим? Поганое такое ощущение, — говорит Мария Хилл. И задумчиво добавляет: — Как будто пытаемся собрать паззл с пришествием Ктулху, а кусочков с самим Ктулху у нас и нет. Дырку собираем вместо него.       Мистерио вздыхает в ответ.       — Когда возникает определение «культист», всегда есть соблазн взять удобный шаблон, — устало произносит он. — Религиозный до остервенения, погружённый в свою веру с головой, отрицающий картину мира, в которой этой вере нет места. Это не плохой шаблон, он в значительной степени верный. И нет ничего дурного в том, чтобы опереться в своих представлениях на уже существующий образ вместо того, чтобы каждый раз строить картину с нуля. Но легко можно забыть внести в выбранный шаблон правки — а он в них нуждается. Например, он не отражает ни рациональности, ни мощного разума.       Мария Хилл выслушивает это всё крайне напряжённо.       — Думаешь, у них есть какой-то хитрый план? Которого мы не видим, потому что даже не думали, что такой план у них может быть? — спрашивает она. — Отвратительно, если так. Тогда у них уже была чёртова туча времени на его реализацию. Лучше бы ты просто оказался параноиком.       Мистерио закрывает глаза и сжимает виски кулаками.       — Должен быть какой-то смысл в том, что они поднимают против нас одного элементаля за другим, — бормочет он. — Это слишком большая сила. Они не могут бросать её в нас просто так, лишь ради того, чтобы бросить. Должно быть что-то ещё, что-то большее. Мы слишком мало, преступно мало знаем о культе. Нужно это исправить, нужно наверстать. Быть может, мы ещё не опоздали. Какие файлы есть у Щ.И.Т.а по Икстенко? Подними всё, пожалуйста. Мы должны найти любые следы культа, всё, что может нам помочь. Обязаны быть следы, культ же не бесплотен со своими ритуалами.       Дальше Питер уже не слышит — он отшатывается от двери в ужасе. То, что говорит Мистерио, кажется очевидным и правильным, и именно поэтому звучит теперь так страшно. Конечно, они должны были подумать об этом раньше, но слишком увлеклись войной с чудовищами.       Питер торопливо плетёт свою логическую цепочку, и она выходит крайне короткой, быстро упираясь в напрашивающийся вывод.       Если культисты всё это время следовали какому-то своему плану — что ж, четыре элементаля спустя у их действий есть всего одно зримое последствие.       Питер опрометью несётся в комнату, где держат Друида.       Именно «держат» — неприятное, но очень правильное слово. Питер не может отделаться от ощущения, что комната Друида ближе к тюрьме, чем к лазарету. Что никто в Щ.И.Т.е даже наполовину этому магу не доверяет. На цепь бы его посадили для профилактики, да разве он дастся в руки.       Друид выглядит уже бодрее, не таким разбитым, как сразу после боя с венецианским элементалем — но, на взгляд Питера, всё ещё недостаточно живым. Что бы ни случилось, волшебный янтарь, лучший из исцеляющих цветов, с этими ранами справляется непривычно медленно. Квентин, конечно, уже вовсю расхаживает по комнате, но лучше бы он лежал: Питер застаёт его над раковиной, длинно сплёвывающим тёмные сгустки крови.       Здесь, конечно, излишне спрашивать «как ты себя чувствуешь». Прозвучит как минимум глупо; как максимум — неуместно.       — Привет, Паучок, — говорит между тем Квентин. Так привычно-привычно, как будто ничего не произошло и всё идёт как обычно, своим чередом. Словно сам Друид не пытался почти что развалиться на куски всего примерно сутки назад, и его можно, как прежде, встряхнуть, взбодрить и немедленно направить в бой. Хотя кричащие кровавые разводы в раковине этому противоречат. — Ты что, с официальными новостями от нашего руководства? Или своевольничаешь?       — Своевольничаю, — сознаётся Питер. Он, правда, бежал так быстро, что не успел подумать о том, что собирается говорить. И теперь боится, что его вспышечная догадка, озвученная сама по себе, будет звучать глупо, поэтому заходит ступенчато, издалека: — Я слышал, как разговаривали Мистерио и Мария Хилл. Им кажется, мы что-то упускаем.       Ему сильно бы полегчало, начни Друид спорить и уничтожать эту теорию. Однако Квентин устало передёргивает плечами и соглашается: — Не исключено. Уж больно гладко всё идёт. Тут немудрено начать искать скрытый смысл и прочее двойное дно. Потому что «разве бывает всё так хорошо», и прочая, и прочая.       Питер тут же цепляется за его слова:       — А что, бывает, когда «всё так хорошо»? Не в сказках, а в жизни?       — Как раз в сказках обычно всё сложнее, — неожиданно бодро возражает Квентин. Как будто сама возможность всласть поспорить придаёт ему сил. — Дополнительные условия, неожиданные сюжетные повороты и ещё чёрт знает что. Реальная жизнь, она, знаешь ли, как-то попроще, ей законам драматургии следовать не обязательно. С другой стороны — хм, у нас жизнь нынче в каком-то смысле не совсем реальная, а больше супергеройская. Может, она и ближе к сложным внезапным поворотам.       — Тогда давай подумаем, что они могут планировать. Просто на всякий случай, чтобы быть готовыми к худшему, — просит Питер. Ему, на самом деле, нужно не столько подумать, сколько выговориться, и если его страхи пустые — немедленно их развенчать. Поэтому он рассуждает вслух: — Культисты дали нам понять, что для их плана им нужны пять элементалей. Мы уже избавились от четырёх — причем, как я понимаю, благодаря тебе — избавились с концами. И вот теперь, когда остался последний элементаль, я вижу только одно последствие.       Друид вопросительно поднимает брови. Питер тянет к нему руку и нерешительно тычет его пальцем в плечо.       — Это ты, — говорит он. И слышит в ответ смех.       — Я? Надо же, — удивлённо говорит Квентин. И смешливо фыркает: — Вот спасибо, Паучок. Это, знаешь ли, очень романтично звучит.       — Да не в том смысле! — протестует Питер, краснея. И продолжает пытаться донести до Друида свою мысль: — Я имею в виду твоё состояние. Ну, то, как тебе резко стало хуже. Это может быть как-то связано с тотемами? С тем, что ты их уничтожаешь? Вдруг они, разрушаясь, в ответ понемногу разрушают тебя?       Друид по-прежнему улыбается. И спрашивает: — Думаешь, культисты затеяли всё это ради того, чтобы извести одного несчастного меня? Большое дело. — По голосу слышно, что он в такой расклад не верит, и от выбранных им слов пренебрежением разит за милю. Но Питер продолжает пытаться через это неверие пробиться.       — Ну, они же всё-таки культисты. Может, у них ритуал жертвоприношения так запутанно выглядит, — замечает Питер. Это единственная версия, которая запоздало приходит ему в голову, единственные слова, хоть как-то похожие на вариант и аргумент. — Ты разобьёшь пятый тотем, следом разобьёшься сам, и на твоих костях культ призовёт, не знаю, Ктулху какого-нибудь. Почему нет? — Звучит вроде логично. И страшно.       — Меньше читай Лавкрафта перед сном. Или, если уж взялся за книгу, смотри в неё внимательно, — советует Квентин. И внезапным странным, неожиданно мягким жестом взъерошивает Питеру волосы. — Ктулху — он и осьминог-то с натяжкой. На дракона, о котором грезит наш знакомый культ, он тем более не похож.       — Это твоё возражение? — уточняет Питер. Он старается поменьше думать о том, что ощущает себя котёнком, которому Друид ласково чешет макушку, и побольше — о предмете спора. И у него даже неплохо получается. — Вся суть претензии — в том, что я назвал Древнего, не похожего на дракона? Ладно, сам подставь кого-нибудь драконоподобного. Так будет лучше? С жертвоприношением ты не споришь?       — Не спорю, — соглашается Квентин. Вздрагивает горлом, будто поперхнувшись, и после паузы добавляет: — Пока не спорю. Может, это и впрямь не так глупо, как звучит поначалу.       — Просто держи это в уме, пожалуйста, — просит Питер. — Я имею в виду: тебя ведь наверняка отправят за последним тотемом? Других способов их искать мы так и не придумали. И меня очень вряд ли на этот раз отправят с тобой. Так что… ты хотя бы просто помни об этом, ладно? О том, что это, возможно, и есть часть плана? Как бы глупо ни звучало.       Звуки, которые Друид ухитряется издавать горлом и носом вместо ответа, звучат как одно сплошное сомнение. Или как тяжело сдерживаемый смех. В любом случае, Питер терпеливо ждёт, пока Квентин проржётся. Невозможно же продолжать беседу, когда у него в горле всё клокочет.       — Ладно, — говорит наконец Друид, ещё чуть хриплый после после смеха. — Допустим. Допустим, я принял это на веру. Что дальше? Как ты планируешь бороться с этим коварным тотемом? Мне оставить культистов с ним развлекаться или что? Как спасаться?       — Не знаю, — говорит Питер, но уже больше рассерженно, чем растерянно. — Слушай, я и так стараюсь! Я думаю, как могу! Может, ты мог бы помочь, а не только критиковать?       — Неа, — категорично говорит Друид. — Привыкай, Паучок. Супергероям никто не обязан помогать. Наоборот, это они вечно обязаны за всех отдуваться.       — Во-первых, ты не по делу зол на супергероев, — спорит Питер. И чуть было не спрашивает, нет ли в этом личной подоплёки, но вовремя вспоминает: есть, конечно. Глубочайшая обида на Тони Старка, похоже, так никуда и не делась, до сих пор сидит у Квентина внутри ядовитым шипом. — Во-вторых, тебе не кажется, что это сейчас неуместно? Тут речь, возможно, идёт о твоей жизни. Нашёл время читать лекцию. Тебе за самого себя не страшно?       Друид со смешком мотает головой: — Не страшно, Паучок. Я уж как-нибудь выживу, что бы там кто ни придумал. Всегда выживаю.       Замечательно. Аргумент из аргументов.       Так ничего больше и не добившись, Питер оставляет Друида с его упрямством наедине, скомкано пожелав скорейшего выздоровления, и спешит обратно к Мистерио. Мечется между двумя Квентинами, мельком думается ему, как заколдованный. Но пока от этих метаний есть толк — почему бы и нет. Благодаря разговору с Друидом страхи Питера перестали быть такими расплывчато-бесформенными, как раньше, и наконец обрели нормальную формулировку, вменяемую. Такую, которую уже не очень стыдно рассказывать вслух.       Мистерио, как и прослеживалось по его последним словам, занят. Вместе с Марией Хилл они в четыре руки читают и перебирают мексиканские файлы. Ищут в них следы драконьего культа. Какое-то время Питер мнётся на пороге комнаты, не решаясь вмешаться, и смотрит во все глаза. Мистерио и Мария Хилл действуют как-то удивительно слаженно, так, словно уже давно привыкли этим заниматься. Чётко делят файлы между собой, не путаясь в том, кто и что проверяет, изредка перебрасываются короткими замечаниями и порой передают друг другу особо важные, как видно, файлы. И как будто бы понимают друг друга с полуслова. Сперва Питеру просто неловко вклиниваться в эту слаженную чёткость. Потом он с лёгким трепетом думает о том, какое взаимопонимание вдруг воцарилось между этими двумя людьми — и вдруг сам от этого злится.       Это всё строго по делу, только потому, что нужно найти культ, не может быть иначе. Но ревность уже несёт Питера вперёд, и он выпаливает: — Квентин, нам надо поговорить. У меня появилась мысль, по поводу элементалей. Я хотел её обсудить.       На миг он боится быть не услышанным; в следующее мгновение ему становится стыдно за такую мысль. Потому что Мистерио почти сразу обращает к нему лицо и кивает: — Конечно, Питер. Я тебя слушаю.       Питер старается рассказать коротко и связно: четыре тотема, плюющийся кровью Друид, возможное жертвоприношение. Рассказывает и понимает, что им заканчивать уже эту эпопею с культом надо, любыми способами. У Мистерио под глазами залегают тёмные круги — как давно они появились? они в последние дни вообще сходят с его лица, хоть на час? — и скулы как будто обозначились острее. Мистерио вымотан, Друид в кусках — и как они будут справляться с последним элементалем, силами Паука-недоучки?       Тем временем в разговор врывается Мария Хилл.       — Слушай, а звучит неплохо, — замечает она. — Я имею в виду — звучит достаточно правдоподобно для того, чтобы иметь в виду эту версию. Действительно, почему не жертвоприношение? В этом есть смысл.       Мистерио так радоваться этой версии не спешит.       — И похоже, и не похоже одновременно, — бормочет он и опять сжимает руками виски. — Но смысл есть, да. В концентрации магической силы тотемов? Безусловно. Друида нельзя подпускать к пятому тотему, так будет безопаснее. Спасибо, Питер. Это и правда важно.       От его слов Питер немедленно ощущает пронизывающую насквозь лёгкость — наконец-то! у него получается, он полезен! — но старательно давит улыбку, просящуюся на лицо. У него, в конце концов, ещё новость, отнюдь не радужная. И Питер предупреждает: — Я и Друиду рассказал о том, что думаю, но он мне не поверил вообще. Сказал, мол, ерунда, он везде выживет.       — Ха! — громко говорит Мария Хилл. И встаёт из-за стола: — Если мы о разговорах, так я его легко переговорю. Вот прямо сейчас пойду к Фьюри и передам ему наши занимательные мысли. После чего Фьюри распорядится запереть Друида в четырёх стенах — и вот там он уже пускай выживает сколько хочет, мы ему мешать не будем. Верно?       — Верно, — обрадованно поддакивает Питер. Ему, конечно, и хотелось бы, чтобы нашлось мирное решение и чтобы все пришли к обоюдному согласию — но если не выходит, так что ж, мир проигрывать теперь из-за этого? Жёсткое решение, которое предлагает Мария Хилл, по меньшей мере, кажется правильным. Это как будто бы безопасный ход, который должен им помочь.       Мария Хилл уходит, а Питер остаётся наедине с Мистерио. И, не стесняясь и не скрываясь, обнимает Квентина за плечи. Утыкается носом ему в макушку и бормочет: — Я надеюсь, вы что-нибудь придумали. Ты нехорошо выглядишь. Будет ужасно, если это всё зря.       — Что, выгляжу рассыпающимся? — невесело спрашивает Мистерио. Обнимает в ответ, тянет ближе к себе, и Питер охотно садится к нему на колени, отмахиваясь от некстати всплывшего в голове «не время и не место». Мир не сгорит от того, что они позволят себе пару минут нежности. До сих пор ведь не сгорел ещё. — Это ничего. Всё почти закончилось, нам немного осталось. Оказывается, культ в последние дни шнырял по городу, почти не прячась. Нам удалось отследить, куда они шли — или это место установки тотема, или их логово, вряд ли какой-то третий вариант. Всё одно: зацепка. С неё и раскрутим этот последний тотем, даже без Друида его найдём. Главное, успеть до того, как объявится элементаль. Удивительно, что его до сих пор нет.       — Может, культисты прячут? Не столько его, сколько последний тотем? Помнишь, как в Венеции — элементаля не было, и у Друида проблемы были, он не понимал, где тотем искать, — предполагает Питер. Но сам же морщится, едва успев договорить: — Ай, нет, не подходит. Если мы предполагаем, что они нацелились на жертвоприношение — тогда, наоборот, им надо, чтобы Друид его нашёл. Тогда нет смысла его прятать. Не понимаю.       — Значит, здесь они затеяли что-то другое. Разберёмся, — вздыхает Квентин. И вскидывает голову, смотрит яркими синими глазами: — Пошёл последний раунд, Питер. И нам важно сыграть его очень быстро. Ты готов?       — Готов. За тобой — куда угодно готов. Даже к дракону в пасть! Хотя, надеюсь, нам этого не понадобится и до дракона в этом раунде не дойдёт, — нервно хихикает Питер. Ещё мгновение колеблется, решая, стоит ли оторвать от спасения мира ещё минуту и поцеловать Квентина, — наверное, всё-таки некогда. — Ладно, так куда мы теперь? Где, ты думаешь, от нас прячется культ?       Квентин не отвечает. Он вдруг весь напрягается и словно вслушивается во что-то. Питер тоже напрягает слух, но не слышит ничего, кроме шума компьютеров. И уж совсем было хочет потребовать объяснений, когда его наконец настигает — тревога и тонкий звон паучьего чутья. Теперь наступает очередь Питера оцепенеть: кажется, где-то произошло что-то очень-очень плохое и неправильное. Или продолжает происходить вот прямо сейчас.       Мистерио, наоборот, понемногу расслабляется.       — Странно, — говорит он. — Мне вдруг показалось, что я слышу цвет, много цвета… А теперь тихо. Наверное, почудилось.       — Квентин, я тоже слышу, — говорит Питер, на ходу нашаривая, как облечь чувство в слова. — Слышу своё чутьё, прямо сейчас. Как бы это ни звучало — мы, кажется, проигрываем раунд. Прямо сейчас проигрываем, но я не пойму, почему.       В дверях возникает Мария Хилл. У неё на лице — застывшее удивление.       — Вы сидите? Хорошо. Продолжайте сидеть, это сейчас кстати, — говорит она. И прислоняется к дверному косяку перед тем, как всплеснуть руками: — Вы только подумайте! Опоздали! Сбежал, чёрт безрогий!