Inside the soul

Стрелки часов двигаются по чётко отмеренной траектории, выбор которой предоставлен им не был. Их загнали в определённые рамки, работать в которых - их основная задача. Они положено отмеряют время, самый главный человеческий ресурс и вовсе ничего не чувствуют. Они - часть огромной системы, в которой всё должно быть строго и согласно плану. И никто не знает, что не они заложницы положения, а те, кто этот самый механизм изобрёл. Они главные, они руководят, подчиняя каждого систематическому тиканью и такту. И самый главный абсурд заключается в том, что никто не знает об этом. Одно - вещь без души, другие же, те, кто волочит своё существование и гордо именует себя царём всего живого, слишком глупы, чтобы это понимать. Каждый зависим, каждый нуждается во времени, но оно ускользает, оно не подчиняется никаким правилам, кроме собственных. И каким бы развитым ни было человечество, пожалуй, время - это единственное, что люди не могут загнать в собственные рамки. — Чонгук, — голос вырывает парня из мыслей, и заставляет перевести уставший взгляд на источник звука. — Прошу, обрати на меня внимание. Твоя прокрастинация слишком затянулась. Удел всех учёных людей неизбежно употреблять в своём лексиконе умные словечки? Такие, которые непременно могли бы показывать уровень интеллекта и те, которые порою вгоняют людей в необъяснимый ступор. Эффект «на кончике языка». Когда ты знаешь слово, но не можешь объяснить его значения. Должно быть, именно его испытывают люди с крайне скупыми познаниями в разговоре с людьми образованными. Чонгук когда-то читал об этом, не совсем понимая принцип данного эффекта. Лишь однажды, столкнувшись в метро с пьяным начитанным пареньком, с ужасно неподходящими к его образу очками, с огромными увеличительными стёклами, делающими его глаза похожими на маленькие щёлочки, он понял. Тот бросался заумными фразами, при этом еле шевелил языком в попытках вызвать кого-либо из ехавших в вагоне метро на разговор. Чонгук сидел с крайне мерзким чувством, которое возникает каждый раз, когда собеседник пытается донести информацию, крайне для него важную, а ты понимаешь - какого чёрта он несёт? Виноват ты, а не он. Эпизод с пьяным гением забылся, но те чувства Чонгук несёт и по сей день - всегда виноват ты. А он считал, что ему действительно было в чём себя винить. Неправильное восприятие, неправильное мироощущение, неправильная ориентация, ему даже собственный голос казался неправильным. Слишком слащавым и детским для неполных восемнадцати лет. — Чонгук, меня расстраивает, что мы перестали разговаривать, — под маятник Ньютона, который отбивал своими шариками каждую секунду, голос врача казался тише, интимней. Словно тот пытался вести беседу за чашечкой кофе у камина, а не приём трудного подростка с отклонениями в психике. — Поделись тем, о чём думаешь, — Чонгука порою пугала крайняя настойчивость этого человека. Но такое, должно быть, присуще каждому врачу, главной задачей которого было вправить тебе обратно мозг и сделать так, чтобы выйдя из клиники, присущая каждому серому существу улыбка, больше не покидало и твоё лицо. — Вам знаком эффект Барнума? — Чонгука слегка потряхивает в кресле, он всегда сравнивал свой невроз с задушенной им же в раннем детстве эпилепсией. Симптомов нет, но привычки остались. — Если ты о том, что люди принимают на свой счёт различного рода банальные утверждения, если за основу взято изучения непонятных факторов, то да, я знаком, — врач переводит взгляд на стол с кучей бумаг, лишь один Чонгук знает, что это значит – мужчина крайне устал, но лишь профессиональная этика не позволяет ему начать зевать или же рассматривать окружающую обстановку. — Я всегда думал, почему люди настолько доверчивы, — говорит Чонгук, приступ внезапной нервозности распространяется на вторую руку. — Готовы поверить во что угодно, лишь для того, чтобы почувствовать облегчение. — Ты связываешь это с личным опытом, или же просто приводишь пример? — врач задаёт вопрос, не отрываясь от заполнения бумажек на столе. Второй звоночек. Сейчас он на любой ответ Чонгука скажет, что ему обязательно нужно продумать это, прислушаться к своим ощущениям, и в следующий раз они обязательно подробно поговорят об этом. — Мне иногда хочется убить соседского ребёнка, — он принимает правила уже давно устоявшейся игры. — Прислушайся к собственным ощущениям Чонгук, и хорошо подумай на эту тему. Парень едва сдерживает смех. Маленькая победа в собственных мыслях, о которой никто не узнает. Покидает кабинет он с привычным чувством опустошения, свойственным для долгого, ни к чему не обязывающего разговора. Сказано много, но пользы от этого абсолютно никакой. Лишь пустое напряжение голосовых связок в попытке донести что-то, чего не сможет понять никто. Даже сам Чонгук не до конца понимает своего навязчивого желания полного разрушения, которое порою граничит с крайней ненавистью ко всем окружающим. Он перекладывает вину на других людей, потому что не может почувствовать того же, что чувствуют они – так говорит врач, и это, определённо, имеет смысл. Но лучше не становится. — Милый, ужин на столе, — обращается к нему мачеха, аккуратно приоткрывая дверь комнаты. Та редко заходила в неё, и если и делала это, то исключительно днём, предварительно попросив отца Чонгука открыть занавески, для того, чтобы впустить хоть каплю света. — Твои проблемы именно из-за этого, — срывающимся голосом говорит отец, указывая рукой на стол парня, доверху забитый литературой, совсем несвойственной для подростка парня. Чонгуку порою кажется, что если бы отец нашёл на его столе журналы с порнографией, он бы кричал на весь мир о том, как счастлив. Но Чонгук непреклонен. По-прежнему продолжает пугать мачеху суровым видом, раздражать отца журналами, единственной темой которых является сверхъестественная лабуда и прочая ересь. «Ересью» у его лечащего врача подобное назвать не поворачивается язык, поэтому он заменяет это слово на «неприемлемое для подростка старшеклассника». Но Чонгук ничего не может с этим поделать. Горящие свечи и запах древесных дощечек для призыва демонов вызывает в нём чувства, вероятнее всего сравнимые с сексом. Он, по крайней мере, предполагает, что ощущения должны быть схожими. — Чонгук, сходи на вечеринку, выпей, познакомься с парочкой хороших людей, в чём проблема? — отец, привычным усталым жестом потирает переносицу, и вздыхает на очередное не менее привычное молчание сына. Его отец – мечта для среднестатистического подростка. Готов отпускать ребёнка допоздна, давать деньги по любому поводу и не названивать каждые полчаса. Чонгук делал так раньше – пользовался его безграничным доверием и со словами «я ушёл гулять с друзьями» захлопывал дверь. Парень, действуя по намеченной траектории, шёл к дому предполагаемого «друга» а дальше.. Дальше пускался в бег, пока лёгкие не запылают. Он отходил на приличное расстояние от жилых комплексов, туда, где стоя в одиночестве, шелестел листвой огромный дуб, которому, должно быть, было под сотню лет. — Я слышала, что здесь повесилась девушка, примерно нашего возраста, — однажды он рискнул показать это место своей однокласснице, с которой поддерживал более или менее человеческие отношения. — Говорят, из-за неразделённой любви. Ему тогда казалось, что она красиво бы смотрелась повешенной, в этом своём небесно-голубом платье, с развивающимися на ветру волосами. Но у Чонгука была ещё одна проблема. Он не умеет контролировать того, что говорит. И поэтому фразу про красивое повешенье он сказал вслух. На следующий день в школе на него смотрели, как на живой труп, который среди солнечного дня решил встать из могилы. Эта девушка была его последним живым другом, но зато он обрёл нового. Дерево не осуждало, не шептало за спиной всякие гадости, не смотрело с пренебрежением. Оно просто было, и большего Чонгук не желал. Но никакой повешеницы, он готов поспорить на всё, что у него есть, здесь никогда не было. С раннего детства призыв мёртвых казался чем-то безумно увлекательным, манящим, заставляющим кровь в жилах твердеть и ползти по венам тонкими змеями. Он пытался, но дерево ожидаемо молчало, хоть и шелест листьев можно было спутать с тихим нашёптыванием. Время здесь тянулось совсем по-другому. Усталость, накопившаяся за весь день, исчезала, стоило лишь почувствовать влажную землю под собой и прикосновения к жёсткой древесной коре заставляли его выдохнуть, выпустив всё накопившееся. Лишь здесь можно было забыть о постоянных насмешках одноклассников, косых взглядах, которые преследуют его вплоть до самого дома, а порою и издевательствах, которые для жестоких, ещё неокрепших подростковых организмов – лучший путь избавления от стресса. Секс и унижения – вот их девиз. Чонгук намеренно отгораживал себя от всех, предпочитая шумным пьяным тусовкам минуты тишины и одиночества. Он не был тупым, чтобы понимать, что это было именно тем, почему к нему так относятся – серых мышей никто не любит. Иногда, лёжа ночью в постели, он думал о том, что было бы, если бы все они узнали, что ему нравятся не только девушки, и что вместо косячка он бы с удовольствием разворошил чью-нибудь могилу, упиваясь запахом гнили и разложений. «Боже, да они с дерьмом бы меня смешали». Хотя то, что его сверстники ежедневно с ним делают, было очень близко к понятию «смешать с дерьмом». Поэтому, так же, как и все остальные, Чонгук имел строгие правила, которые позволяли ему выживать и не получать пинка каждый раз, стоило только выйти из стен класса. А зайдя в дом, начинать, наконец, жить. В своём собственном мире, с кучей зажжённых свеч, книг по оккультизму и пугающими плакатами, которые однажды вызовут у его мачехи остановку сердца. Только так он ощущал себя нормальным. Хотя, его родственники с этим бы поспорили. Но Чонгук был уверен, что всё не так плохо. Он мог, например, быть серийным убийцей, или растлять маленьких девочек. Его книжки не приносили никому вреда, кроме немного потревоженной психики его родителей, но это Чонгук называл издержкой. Возвращаться домой после часов приятного одиночества с неживым другом не хотелось абсолютно. Идти длинным путём для него в этот момент казалось самым идеальным планом. Пусть через густой лес, в который не пробивается и капля света даже днём, пусть через дорогу, которая не раз мелькала в громких заголовках новостей – на ней, особенно ночью, всегда творилось что-то страшное. Но парня ничего из этого не пугало, он скорее начал бы дрожать от страха из-за шумной компании рядом, нежели из-за внезапно восставшего трупа. Ветки шелестели под ногами, и звуков было слишком много, из-за чего предсказуемо начинало трепетать сердце. Вот оно, настоящее чувство – животный страх, боязнь неизведанного, ожидания опасности от непонятно чего, для кого-то повод преждевременно поседеть, а для Чонгука настоящее наслаждение. Он гулял здесь сотни раз, и пусть он не может сказать, после какого дерева будет выход на дорогу, но зато он понимает, что это место не сделает ему ничего плохого. — Чччччч.. — должно быть, слишком много птиц вокруг, из-за чего возникает странная какофония звуков. Он оборачивается на каждый звук, признавшись себе, что чувствует лёгкую тревогу. Это же просто лес, Чонгук. Он тебе ничего не сделает. Он не будет обзывать тебя занудой и тупым дрочером, успокойся. — Ччччооо.. — звуков настолько много, что он решает ускорить шаг. Ему всегда было спокойно здесь, никогда не волновали ни звуки, ни резкий треск ветки позади, так что же сейчас? Потому что раньше звуки не были так сильно похожи на чей-то голос, верно, Чонгук? — Ччччоонн, — ну уж нет, его сознание просто издевается над ним. Его тело принимает решение само. Защитный механизм, первобытный инстинкт самовыживания, когда рефлексы действуют быстрее. Бежать кажется непосильной задачей, когда вокруг ветки, готовые расцарапать твоё лицо до костей, и очень легко оступиться. Ему уже не кажется это хорошей затеей, но он просто не может остановиться. Ведь именно тогда, когда он начинает бежать, звуки вокруг становятся ещё громче, и их уже трудно спутать с пением птиц. Они зовут его по имени, с разных сторон сыплются на него, как сойки-пересмешницы повторяют то, что услышали секунду назад. — Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, — ему кажется, что лес бесконечный. Он вероятнее всего заблудился, потому что вблизи ни намёка на дорогу. Но остановиться попросту страшно, поэтому в его голове одно: — «бежать, бежать, бежать». Вряд ли это продлится долго, проскакивает в его голове. Пусть он не был неудачником в спорте, но с выносливостью всегда были проблемы. И уже через минут десять, когда ему кажется, что дышать просто невозможно, он громко закашливается, опираясь рукой о ближайшее дерево. И выдыхает. Голоса утихли, ни звука, он один. — Чонгук, — звучит прямо над его ухом. Он всегда воображал, что от мертвецов веет холодом, пробирающим до костей, таким, который можно ощутить в сыром подвале, с плесенью на стенах и мотыльками в уголках. Но холода не чувствуется. От кого-то, кто произнёс это, веет жаром, раскалённым железом, жерлом вулкана. У парня не хватает сил обернуться. Слышен лишь тихий отдаляющийся смех, и вместе с ним температура вокруг снова приходит в норму. Трава неожиданно мягкая и тьма вокруг такая убаюкивающая. Терять сознание также непривычно, как и осознавать то, что голос, который звал его по имени, принадлежит ему самому.