Inside the soul

Писк приборов и тихие разговоры отматывают время назад, скатываясь с высокой горы памяти обратно, на годы, разрушая необходимо непривычную тишину, не позволяя отрешиться от внешнего мира. Иглы в венах режут, вспарывают кожу, хотя они должны заглушать боль. Разлепляя каменные глаза, Чонгук уже догадывается, что увидит. Белые, до боли в затылке, стены, яркие лампы, освещающие больничную палату холодным светом. Он бывал здесь так часто, что даже занавески в мелкий цветочек вызывают в нём ностальгию. — Он очнулся! — полушёпот, но даже он слишком громкий для его чувствительного слуха. Над ним нависают обеспокоенные взрослые, от их вида хочется расплакаться, ведь это так привычно болезненно каждый раз видеть страх в их взглядах. Страх потерять их родного мальчика, найти утром его остывшее тело. — Мам, пап.. У родной матери тугой высокий хвост, и руки её мелко трясутся, когда она тянется к сыну. Пытается скрыть тревогу, но выходит крайне паршиво. — Я в порядке, — он произносил это каждый раз, когда оказывался в больничной палате, и каждый раз он был единственным, кто верил в это. Но отчаянные слова вылетают из его рта и сейчас в надежде на то, что, наконец, в них поверят. — Что с тобой произошло, милый? — мачеха, до этого безмолвной тенью кружившая вокруг палаты появляется, тревога на её лице ничуть не меньше, чем у остальных. — Я-я не знаю, — и пусть они не поверят, тяжело вздохнув, будут караулить его чуткий сон. Но, как и раньше, произнося клятву поправиться, так и сейчас он говорил искренне, не лукавя. Он правда не знает. — Пациенту нужен покой, — доктор сейчас, как избавление, он отводит перепуганных взрослых на не менее взрослый разговор, приглушая свет в палате. «Чтобы ты мог поспать». Вот только сон ему сейчас вряд ли поможет. Развивающаяся шизофрения вкупе с псевдоэпилепсией, он так надеется, что диагноз подтвердится, и ему не придётся верить в ту чушь, которую он видел. Дерево рядом с окном отбрасывает странные тени, ветки будто рвутся раскрыть створки, убеждая его в важности слов, которые они хотели бы сказать. Уж слишком настойчив их стук. — В его крови не обнаружено наркотиков или других веществ, которые могли бы вызвать помутнение рассудка, — говорит тихо врач, и Чонгук будто слышит облегчённые выдохи родителей. — Возможно, проблема у него в голове, вы не догадываетесь, что могло послужить причиной.... Дальше он не слушает, в очередной раз, убеждаясь в ненормальности своего бытия. — Я просто сумасшедший, — говорит он сам себе, вовремя вспоминая дыхательную гимнастику, которую они практиковали с его психотерапевтом. Глубокий вдох, медленный выдох, задержать дыхание на пару секунд, повторить.. — Чонгук, — лёгкое покалывание на кончиках пальцев от прилива крови к мозгу нормально, но лампа в палате моргает не потому, что он решил расслабиться. — Чонгук, Чонгук,Чонгук, — мягкая патока течёт по волосам, между ног, забираясь под больничную рубашку. — Малыш, я нашёл тебя. Парень резко раскрывает глаза, принимая сидячее положение. Темнота в палате скорее предсказуемая, нежели пугающая. Он чувствует капли крови, скатывающиеся по его руке от резкого рывка. Опускает глаза, рассматривая выдернутую иглу с проливающимся зазря успокоительным. Сколько его нужно, чтобы он заснул навсегда? Плечо обжигает, в детстве он прикоснулся к только успевшему погаснуть камину, камни которого впитали тепло. Ощущение было похожим. Липкий страх в районе солнечного сплетения заглушает боль от раны на руке, он готов кричать, молить, но язык присох к небу, не желая шевелиться. Его сковало как при сонном параличе, невозможно пошевелить даже пальцем, только лишь одно отличие – он не спит. — Беги, малыш, — прикосновения возвращаются, он самый настоящий глупец, если действительно посмел подумать о том, что всё это было сном. — Хочу поиграть с тобой. Чонгук снимает датчики, чувствуя себя послушным животным – ему приказали, он выполняет, но всё лучше, чем оставаться в полной темноте с чем-то, что непременно задумало свести его в могилу. Минуя соседние палаты, высокую стойку с миловидной медсестрой, которая кричит ему вслед, парень выбегает на улицу, лишь там осознавая, что на нём жалкий кусок ткани, едва его прикрывающий. Но обратно он не вернётся, не туда, во тьму, разинувшую пасть, готовую разорвать лицо и проглотить кости, не подавившись. Способен ли ты рассказать, что творится в твоей голове? Сможешь открыть разум, позволяя вскрыть наглухо забитые двери, поделиться тьмой, которая впиталась с молоком матери? Ответов Чонгук не знает, но не это сейчас важно. Важнее голос, преследующий его и ноги, которые в кровь будут содраны уже через секунду. Он не разбирает дороги, бежит на яркие фары машин, словно мотылёк летит на губительный свет. Если бы он мог – шёл бы, не оглядываясь, с завязанными глазами, карабкался бы к спасению или же под шины, он бы просил переехать его ещё раз, если бы это помогло. — Даже не думай, Чонгук, — голос рядом явно смеётся, парень думает, что его ведут ноги, но на самом деле страх загоняет его в ловушку, мерзкое чувство пойманного в клетку животного преследует его. Ободранные до крови ступни ступают с асфальта на мягкую землю, и ему кажется, что в лесу спасение. Он бежит, царапая руки, лицо, а сзади смеются, всё громче слышен нарастающий гул. — Давай, Чонгук, еще дальше... Ему кажется, что он всё ещё контролирует своё положение, обдирая руки о шершавые деревья, он уверен, что найдёт выход, когда под ногами трещат сухие ветки и листья. Когда его тело становится сплошной болью, одинаковой и внутри и снаружи он обессилено падает, признаваясь себе в том, что проиграл. Проиграл тени, нависающей над ним, громкому голосу, стучащему в его голове, проиграл собственному разуму, отказывающемуся его слушать. — Я выиграл, — он не видит, но чувствует, что тень над ним опускается, ровняясь с парнем, он чувствует такой ненавистный жар на своём плече. Когти-пальцы обхватывают его подбородок, в ожидании ряби перед глазами Чонгук задерживает дыхание. Но перед ним человек, оскал на лице которого вспарывает ему глотку. Ассоциации с загнанным животным теперь не кажутся обидными, он ощущает ошейник, затягивающийся на его исцарапанной шее. Человек усмехается, проводя раздвоенным языком по ярко-алым губам, отпихивая от себя парня, как мусор, грязь, которая только мешает. — Мама не говорила в детстве маленькому Чонгуку не играть в плохие игры? — Кто ты-ы? — голос парня дрожит, он словно маленький ребёнок, едва научившийся говорить. В ответ на его вопрос лишь громкий смех, от которого желудок затягивается в тугой узел, готовый извергать их себя чистый страх. Мужчина улыбается, смотря на жертву у его ног, и Чонгук поминает, о чём тот говорил. Не играть в плохие игры, да, Чонгуки? — Твоя тёмная душонка так и требует выползти наружу, верно? — мужчина надавливает на его шею, оба слышат хруст тонких человеческих костей. Ошейник затягивается ещё туже. — Мы мало поиграли, — к парню возвращается возможность дышать, он тут же хватается крупно дрожащими руками за горло. — Я считаю до трёх. Секунда требуется для того, чтобы сообразить. Он игрушка в руках сильнейшего, шанс ослушаться не представляется возможным, если мысли о жизни ещё теплятся в голове. — Три. Он срывается на бег, остатки сил прилагая лишь для того, чтобы не упасть. Вновь бросается в лесную чащу, со всех сторон окружённый безжизненными стволами. Чонгуку кажется, что он не дышит вовсе, лес как бесконечный непрекращающийся лабиринт, затянувший его в свои сети. — Я вижу тебя, — слева мелькает силуэт, и парень очень близок к тому, чтобы сорваться на пронзительный крик. Он плутает меж деревьев, периодически спотыкаясь о корни, вспахавшие землю. — Я всё ещё тебя вижу, — от этого голоса не спрятаться, он преследует его, наступает ему на пятки, даёт понять, что здесь он хозяин. Такой родной и защищающий всегда лес теперь кажется непроходимым адом, а он лишь грешник, плутающий по его кругам. — Я нашёл тебя, — крик тонет в густых кронах деревьев, будоражит живых существ, застывших в немом ожидании. Раскалённое железо прижимается к его медленно остывающему телу, каждую секунду земля тянет из него тепло, высасывает кровь. — Маленький мальчик любил играть в плохие игры, — язык обжигает белёсую кожу, оставляет волдыри на дрожащем от страха теле. — Маленький мальчик проиграл. Единственной опорой служит сухая потрескавшаяся кора дерева, от прикосновения к которой на спине яркими разводами выступает кровь. Тонкие острые пальцы медленно тянут вверх рубашку, больше похожую на ошметок грязной ткани, надетой на пугало. Не спеша, по бедрам еле ощутимо проходит ветер, единственный свидетель, немой слушатель. — Прошу, не надо, — задыхается в попытке остановить безумие Чонгук, чувствуя шершавую поверхность дерева оголившейся кожей. Глаза с лукаво насмехающихся вновь приобретают надменно презирающий вид, заливая белок глаз чёрными красками. Голову парня пронзает острая боль, когда рука мучителя хватает его за волосы, заставляя вновь опуститься на колени. По ногам ручьями тянется кровь, но он не в силах остановить её, хватаясь за руку, волочащую его по земле. С бешеной силой мужчина бросает его на землю, где нет ни единой опоры, лишь свет луны, которая изредка пробивается сквозь облака, освещая израненное тело парня. Когти разрывают остатки ткани, прикрывающей тело, острые лезвия проходятся по коже. — Думаешь, ты знаешь, что такое боль? — шершавый язык собирает крупный бисер крови на израненной спине. — Поверь, тебе не доводилось её испытывать. — Умоляю, не нужно, — Чонгук кричит в землю, которая впитывает его голос, он израненным зверем воет, моля всех об избавлении. Но в ответ лишь ненавистный смех, перетекающий в злобный животный рокот. — Мальчик должен платить за грязные игры.. Тупой болью отдаётся в голове, когда его шею с силой сжимают, заставляя выгибаться до хруста суставов. На оголённые провода его боли опускается жар, шипением отдаётся запекающаяся кровь. — Ты грязный, Чонгук, — стальная хватка опускается ниже, на груди кровь становится черной, она сворачивается, не успевая пролиться на землю. — Так купайся же в своей грязи. Его раздирают на части, рычат утробно на ухо, запуская яд ему под кожу. С его губ пьют кровавый сок, пока руки касаются в местах, на которые самому Чонгуку было даже страшно смотреть. Язык демона сплетается с его собственным, он заползает в горло, душит, и страх в глубине Чонгука лишь больше возбуждает демона. Чонгук отчаянно кричит, но, то лишь жалкий скулёж, не вызывающий на лице демона ничего, кроме улыбки. Пальцы внутри разрывают, ему невдомёк то, сколько крови на самом деле в нём, она должна была давно вытечь, оставляя его медленно глотать воздух последние отведённые секунды. Чудовище вытаскивает острые клинки, поднося к его рту, на деле человеческая рука, без когтей, лишь кровь кажется на ней ужасающей. — Ты истекаешь грехом, Чонгук, — демон мажет кровь по его губам, давая попробовать её на вкус. Она опьяняет, парень, словно под сильными наркотиками, его помутнённый рассудок заставляет творить страшные вещи. — Ты и есть грех, Чонгук. Кровь такая, какой её описывает каждый, кто хоть раз вкусил. С явным металлическим привкусом, она горчит на языке, и от этого хочется пробоваться ещё и ещё. Чонгук высовывает язык, ловя капли собственной ускользающей жизни с чужих рук, и ему хочется смеяться, вторить голосу позади. Пальцы опять внутри, но разум настолько туманит собственная беспомощность и сила, исходящая от тела позади, что он невольно насаживается, закатывая измученные глаза. — Ты маленькая дьявольская шлюха, — язык облизывает выпирающие позвонки, раны на которых онемели. — Ты ведь хочешь ещё? Ответ проносится в затуманенном разуме, но существу сзади не нужно слов, чтобы понять, чего хочется. Чонгука переворачивают на спину, нависая сверху, и тело над ним перестаёт ощущаться пламенно горячим. Оно пускает ток по конечностям, заставляя пальцы впиваться в истерзанные ладони от чувства, описать которое невозможно. На него смотрят пустые чёрные глазницы, Чонгук видит себя в их отражении. Пальцы в который раз глубоко в горле, он слизывает свою кровь с них, пока его кожа плавится под прикосновениями демона. Тот отличается от него самого, и Чонгуку вновь смешно от собственной беспомощности. Мужчина широк в плечах, его волосы черным покрывалом расстилаются по оголённой коже парня, тонкие руки ведут вниз, пересчитывая рёбра. Демон намеренно спускается ниже, видя, как тонкое тело, не знавшее подобного греха ранее, дрожит под ним. Чонгук пересиливает страх, ведь ему кажется, что за дозволение смотреть ему вспорют живот, выпуская внутренности. — Да, — тянет демон, проводя языком по коже выше члена Чонгука. — Дьявольчонок будет смотреть.. Острый змеиный язык проводит по медленно поднимающемуся члену парня, вытворяя настоящее безумие. Оглаживает вздувшиеся венки, слизывая смазку с головки. Тонкий стон удовольствия пускает волны по телам обоих, Чонгук в ужасе закрывает рот ладонью. Демон прав. Грех течёт по его венам. Мужчина опускается ещё ниже, туда, где минутой ранее были его пальцы. Целует почти нежно, но, то лишь напускное, он хищник, всеми силами пытающийся усыпить бдительность жертвы. Пачкает губы в крови, и проталкивает палец внутрь, двигаясь урывками, отчего тело Чонгука потряхивает, мелкие спазмы волнами проходят по нему. Демон вновь опускает губы на член, заглатывает на всю длину, продолжая двигаться внутри. Это не длится долго, и теперь Чонгук вновь перевернут на живот, упираясь саднящими коленками в землю. Пальцы демона сильно давят на его затылок, и парню приходится опуститься локтями на землю, поднимая заднюю часть тела ещё выше. Член мужчины горячий, он проводит несколько раз вокруг дырочки Чонгука, смазывая его красной субстанцией. Боль от наполненности слегка отрезвляет парня, но тот по-прежнему в бреду, опиум кружит ему голову. На бедрах чувствуются острые когти, а сзади рык, громкий, он поднимается над деревьями, утопая в пасмурном небе. Демон остервенело двигается внутри, Чонгук лишь каждый раз морщится, когда проезжается щекой по холодной траве. Острые руки подхватывают его, заставляя оторваться от земли, от чего парень чувствует член демона в себе ещё глубже. Он надрывно стонет, слыша лишь тяжёлое дыхание и свежие борозды глубоких царапин, когда когти проходят по его животу. Рука демона давит на него, чуть ниже пупка вжимает кожу, словно желая порвать её. — Почувствуй меня внутри себя. И Чонгук чувствует. Вытекающая кровь делает звуки удара двух тел ещё громче, но ему нравится это невероятное безумие. Он тянется рукой к волосам демона, зарываясь в густую чёрную копну. И смеется, смеется, пока голос не срывается на скуление. — Ты шлюха. Он верит, верит всему, что говорит демон, мелко подрагивая при каждом толчке. Раскаты грома оглушают и завораживают. Первые капли на языке не имеют вкуса, они вода, оседающая на коже. Но поток усиливается, и Чонгук ощущает вкус, который не спутает больше ни с чем. Горькое железо, оно впитывается в него, и парень лишь открывает рот шире. Два тела, бьющихся в предоргазменной конвульсии густым потоком обливают багровые капли, от которых не отмыться. Вместо благословенного дождя грешная кровь, спускающаяся на них с неба. Они купаются в ней, пробуют вкус с чужих губ, сплетая языки. Мужчина делает последние яростные толчки, загоняя член так глубоко, что Чонгук чувствует, как его разрывают. Бьёт в самую точку, лишая воздуха, заставляя руку опуститься на свою истекающую желанием плоть. Он кончает с громким вскриком, чувствую разливающееся тепло внутри. Демон заполнил его, продолжая двигаться даже после оргазма. Чонгук видит лишь отголоски мира, продолжая ощущать себя полностью заполненным. Срывает последний грешный поцелуй с чужих губ перед кем, как до него доносится голос: — Меня зовут Асмодей. И ты отныне и на веки принадлежишь мне. Горло парня обжигает холодный металл, после чего ужас пронзает всё его тело. Демон был прав. Он не знал, что такое боль. «Полиция нашла истерзанное тело восемнадцатилетнего Чон Чонгука в нескольких километрах от городской больницы, в которую он был срочно госпитализирован в критическом состоянии. Раны на теле говорят о явной насильственной смерти. Юноша скончался в результате ранения в области шеи, которое повлекло за собой скорую потерю крови. Полиция уже бросила все силы на поимку преступника, который так жестоко расправился с подростком. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие и следите за новостями». Безжизненные стеклянные глаза застыли на ничего не выражающем лице, слабо различимом из-за обилия крови. Парень лежал в странной, неестественной позе, словно красивая абстрактная картинка слегка сумасшедшего художника. Чонгук смотрел на себя со стороны и не мог поверить в то, что рядом с ним некогда живое тело, а не пластиковый манекен. Он сам. — Насмотрелся? — рядом высокий силуэт, окутываемый крепким дымом от не менее крепких сигарет. — Нам пора. — Что с ним будет? — Чонгук протягивает руку к своему мертвому двойнику, но вовремя одумывается, в брезгливом жесте одергиваясь. — Волнуешься за свою оболочку? — насмешливый голос позади, он явно больше абсолютно не заинтересован в теле, лежащем вывернутым наизнанку. — Похоронят, как и принято у всех людей, насколько я не ошибаюсь. — Что будет с моими родителями? — Чонгук оборачивается, прожигая бесстрашным взглядом мужчину. Страх остался позади, он вышел вместе с болью. — Они будут проживать жизни, им отмеренные, с вечной виной на душе. — Жестоко, — проговаривает Чонгук, хотя жалости в голосе ни капли. — Пожалуй, — мужчина глубоко затягивается, выдыхая плотный столб дыма. — Но ты, Чонгук, теперь на плохой стороне. Привыкай. Поляна, на которой произошло жестокое убийство, ещё хранит присутствие двух существ. Тех сложно назвать живыми, хоть в их жилах и кровь тёплая. Скорее они те, кто выползает в ночи, те, кем пугают непослушных детей, и защиты от кого ищут в молитвах. Их спутники мерзкие твари, посланные на землю пресмыкаться перед существами высшими. Их желания грязны и темны, а душ у них нет. Они питаются кровью, похотью, пороками, самыми грязными тайнами и вожделениями. Мужчины улыбаются, скрываясь с места, на которое очень скоро нагрянут стражи закона. Лишь глаза их отблескивают в свете луны, которая вырвавшись из оков облаков, освещает им путь. Глаза, темнее, чем ночь, они пришли на землю, чтобы сеять хаос. Они и сейчас здесь. Наблюдают за каждым из нас.