Убежище

Перекус состоял из простых бутербродов. С жареным сыром, если быть точным, плюс остатки вчерашних брауни. Верный себе Баки улыбнулся, откусив от первого кусочка пирожного. Что тут скажешь, он явно любит сахар. Слопал половину тарелки. С такими темпами мне скоро снова придется заняться выпечкой. Может, даже вытащу несколько моих старых любимых рецептов. У меня уже давно не было желания что-то печь. Единственное, что я иногда делала, это тесто для печенья, которое уминала прямо так, или брауни, как вчера. Когда-то я постоянно практиковалась в выпечке. Тешила свое самолюбие приготовлением шоколадного овсяного печенья или коричного или сахарного хлеба из ломтиков. Я всегда помогала печь маме для какого-нибудь праздника. Хоменташ для Пурима, Тейглах для Рош ха-Шана, конфеты, ромовые шарики и тонкое сахарное печенье на Рождество. Не говоря уже о сырном пироге, ромовом, морковном и яблочном, которые пеклись без всякого повода. И если бы все это богатство пеклось в ограниченном количестве. Да что вы! Печенье предназначалось не только нам, а еще друзьям семьи и даже случайным незнакомцам. Меня воспитали в традициях еврейского гостеприимства — я была щедрой до такой степени, что пригласила совершенно незнакомого человека остаться у меня, потому что он был голоден. Кто вообще жарит яйца тому, кто ворвался в его дом посреди ночи? О, точно, психи. Или, может быть, моя мама. Она кормила всех, кто входил в наш дом, видимо, ее одержимость передалась и мне. Но вернемся к выпечке — большинство моих любимых рецептов печений довольно сложные, поэтому мама всегда звала меня помочь, когда я была маленькой. Двумя парами рук намного быстрее работается. Но делать шоколадное овсяное печенье легко — просто нужно много времени, рецепт в четыре раза длиннее любого другого. Однако сегодня я решила не заниматься печеньем. Брауни должно было хватить до завтра, а сегодня мне хотелось расслабиться. Это было необходимо. После тихого перекуса Баки ушел к себе, до обеда я не планировала с ним пересекаться, поэтому поднялась в спальню, но расслабиться не получилось. Музыку я выключила на середине первой песни. Даже «Доктор» больше не привлекал. Я попробовала почитать свой любимый роман Таморы Пирс «Первый тест», но после пары страниц книга полетела в другой конец комнаты. Я не могла ни на чем сосредоточиться и нервничала все больше. Если я не найду чего-то подходящего, то в ближайшую ночь меня однозначно будет ждать приступ панической атаки, вызванный стрессом. Логически я понимала, что самый идеальный вариант — прогулка, к тому же, для здоровья полезно, но энтузиазм отсутствовал как класс. Честно говоря, последние несколько дней были убер-выматывающими, и на данный момент у меня не было сил даже заставить себя что-то делать. Меня хватало только на бесцельное блуждание по второму этажу дома из комнаты в комнату. Конечно, зайдя к родителям, я поняла, что уйти оттуда не могу. Я провела пальцами по тумбочкам и комодам, оставляя следы на пыли, которая накопилась за это время. Пока они были живы, такого не случалось. А потом, как в детстве, я открыла мамин шкаф и заползла внутрь. Раздвинула коробки с туфлями, чтобы было место, где улечься, свернувшись калачиком. Именно тогда я смогла наконец выплеснуть горе, копившееся с того момента, когда я плакала последний раз. Я всегда была плаксой. Просто мне казалось более разумным снять стресс, выплеснув эмоции, чем сдерживаться слишком долго. Это выглядело как клапан аварийного слива на плотине — когда давление за плотиной поднимается слишком сильно, вы выпускаете часть воды, иначе она разрушит плотину. Я не плакала из-за всякой ерунды, но никогда раньше не чувствовала себя столь ужасно из-за слез. Но после… этого я... Я не могла перестать плакать. Я рыдала так сильно, что не могла пошевелиться. Нет, я не из-за этого ушла с работы, но отчасти… так оно и было. Я тогда так устала, устала все время плакать. Это не помогало. Поэтому я перестала. Установила себе несколько нелепых правил, что плакать можно только раз в день или раз в неделю. Я не могла привыкнуть плакать «раз в месяц», но пыталась. Правда, пыталась. Я просто очень вымоталась. Но даже мои собственные правила иногда приходилось нарушать. Поэтому, сидя в мамином шкафу, где-то между болезненными рыданиями и отчаянными мольбами я задремала — в единственном месте, где я чувствовала себя в безопасности. Разбудили меня ритмичные глухие звуки. Глаза слипались, но я старательно пыталась проморгаться и понять, что это. Было неясно. Сначала я решила умыться, а потом пойти проверить, но по дороге в ванную я бросила взгляд в окно, выходящее на задний двор и остолбенела, пораженная увиденным. Баки, мой таинственный пугающий гость, боксировал со старым сухим деревом в глубине двора. Я никогда не занималась боксом, но даже мне известно, что колошматить без перчаток по твердому дереву — издевательство чистой воды. Может, человеку с металлической рукой без разницы, но его вторая рука была обычной, из кожи и костей, как у всех нас, наверняка это чертовски больно. Скорость нарастала, и я видела, как старое дерево потряхивает от силы его ударов. Меня загипнотизировало это зрелище, хотя в голове внутренний голос истошно кричал, что человек не может бить с такой силой. Баки находился довольно далеко от меня, но я видела напряжение в его плечах и злость, заставляющую его колотить по дереву, будто это был человек, которого требовалось избить до полусмерти. Внезапно он оставил в покое несчастное дерево и занялся чем-то, что я распознала как обычные упражнения. Я знала, что он умеет двигаться быстро, но понятия не имела, что именно так: он стоял в глубине двора, а потом молниеносно перекатился по земле, оказываясь в другой части, словно сражался с невидимым врагом. Он крутился, вертелся, и я почти воочию видела людей, с которыми он дрался: одного ударил локтем в лицо, другому только что вспорол живот, а тому сломал шею. Темп драки увеличивался по мере моего наблюдения, но с такой же скоростью росло и разочарование Баки. Каких бы демонов он не пытался изгнать, они не оставляли его в покое. Его руки двигались все быстрее и быстрее, и вскоре он почти размылся у меня перед глазами. В этот момент он был на другом конце двора, но внезапно развернулся и пошел обратно к сухому дереву. Пошел. Ха. Если это был просто шаг, то я осьминог. Когда я говорю «пошел», то подразумеваю элементарную вещь. Один шаг, потом второй. Это звучало слишком нормально для того, что делал Баки. Это не было шагом, ни прогулкой, ни даже бегом. Нет. Баки двигался по направлению к дереву с сосредоточенной неизбежностью, которая давила на каждый фут земли под его ногами. То, что оставалось позади, не имело значения, потому что все угрозы были нейтрализованы, важным было только то, что оставалось перед ним. Баки был все так же напряжен и неумолим, как сама смерть. И хоть я не видела его лица, но знала, что это было лицо убийцы, который сидел на моей кухне в первую ночь. Я знала это так же хорошо, как свое имя. Приблизившись к дереву, Баки с рыком кинулся на него и ударил металлическим кулаком по стволу так сильно, что раздался треск — дерево начало падать. Баки неторопливо повернулся, когда ствол рухнул всего в нескольких дюймах от него. Грудь Баки тяжело вздымалась, но, по-моему, от волнения, а не от напряжения. Он в гневе пнул дерево, вскочил на поваленный ствол и начал бой там. Он прыгал вперед и назад, все быстрее и быстрее. Ни разу не поскользнулся и не упал, даже когда перепрыгивал со ствола на уцелевшие узкие ветки. Закончив подход, он начал снова. И еще раз. И еще. Я больше не могла смотреть. Это причиняло слишком много боли.