Убежище

Лаура поняла, что что-то не так, как только увидела меня. Она поспешила навстречу, широко улыбаясь, но ее глаза были полны беспокойства. Пришло время для твоего выступления, Лили. Сыграй хорошо. — Лил, все в порядке? Что случилось? — Я в порядке, но мы можем поехать домой? Я больше не хочу здесь оставаться. Лаура попыталась что-то сказать, но я ее перебила: — Пожалуйста. Я расскажу все по дороге, но я правда хочу домой. Конечно, я не стану рассказывать ей, что произошло на самом деле, но если я буду достаточно близка к истине, ее это вполне устроит. Рядом с нами появился Чарли. — Что такое? — Мы уходим, — сказала Лаура. — Я немного устала. Чарли пристально посмотрел сначала на нее, потом на меня. Лаура усталой не выглядела. С другой стороны, я выглядела так, будто вот-вот хлопнусь в обморок. Ах, твои друзья за тебя же врут! Разве не прекрасно? — Подгоню машину, — только и сказал Чарли. Мы с Лаурой забрали клатчи и извинились перед теми, кто сидел за нашим столиком. Все они озабоченно закивали, услышав от Лауры, что мы уезжаем из-за нее, несколько мамаш, с которыми она разговаривала, посоветовали ей быть осторожнее и побольше отдыхать. Ха. Да что они знают. Лаура не любит сидеть без дела. Для нее это любимый кусок хлеба с маслом. Все это время я краем глаза следила за настроениями в зале. Если и было какое-то волнение, то вряд ли кто-то обнаружил Баки и Питера. Но атмосфера оставалась прежней: громкой и слегка дикой, потому что многие уже прилично напились. И все же, я боялась того, что может случиться, если кто-то обнаружит Баки до того, как мы с Лаурой выйдем из школы, и Чарли поможет нам сесть в машину. Должно быть, Чарли все понял по моему лицу, поэтому, как только надавил на газ, сразу же спросил: — Так что происходит? Лаура на переднем сиденье повернулась ко мне, на сколько могла. — Я не знаю. Лили, ты сказала, что объяснишь. — Я… я просто почувствовала себя немного разбитой. — Ерунда! Не смей мне врать. Это Питер? Он следил за тобой? — Питер? — переспросил Чарли. — Да, Питер, — ответила Лаура. — Он таскался за Лили весь вечер, сначала все было нормально, но во время танца у него руки полезли туда, куда не надо. Я удивленно моргнула. Мне и в голову не могло прийти, что она заметила. — Конечно, я заметила, дурочка! Так ты расскажешь, что случилось? — Даже если мне придется вернуться и пробить этим ублюдком стену, — вставил Чарли, с силой сжимая руль. Я почувствовала дикое желание расхохотаться и сказать, что об этом уже позаботились. Но это был бы истерический смех, а я не должна была ему поддаваться. Нужно было сконцентрироваться и направить моих лучших друзей к соответствующей истине. — Не думаю, что это необходимо. Сомневаюсь, что я когда-нибудь увижу его снова. — Я глубоко вздохнула. — Ты была права, Лаура. Он слишком меня зажал во время танца. Я… я не заметила, что он пил, ну, слишком много. И ему не понравилось слово «нет». Но потом включилась другая песня, я подумала, что все закончилось, сказала тебе, что хочу пройтись. Я ушла, а он, видимо, последовал за мной, потому что попытался загнать меня в угол в одном из коридоров… — Ублюдок! — зарычал Чарли под визг тормозов, без сомнения собираясь развернуться и поехать обратно, чтобы устроить Питеру обещанную взбучку. — Чарли, нет! — рявкнула я. — Все нормально! Он попытался зажать меня в углу, но я несколько раз ударила его в пах и убежала. Я не хочу больше его видеть и уж точно не хочу, чтобы ты возвращался туда и давал народу лишний повод потрепаться. Разве тем уже и так недостаточно? — умоляла я. Это не удовлетворило Чарли и уж точно не удовлетворило Лауру. — Лили, ты уверена, что с тобой все в порядке? Я фыркнула. — Настолько в порядке, насколько возможно после такой ночи. Ты знаешь, что я тебя люблю, Лаура, но теперь понадобится куча времени, чтобы я снова пошла тебе навстречу. Я бы сказала, что не знаю, когда была последний раз настолько несчастной, но это было бы ложью. Это не самая худшая ночь в моей жизни, но определенно входит в первую пятерку. Лаура откинулась на спинку кресла, и Чарли ободряюще положил руку ей на плечо. Я отвернулась к окну и закрыла глаза. Мне было противно обвинять Лауру вот так, но это было отчасти правдой, и так она хотя бы не будет расспрашивать дальше. В основном, мне удалось придерживаться правды, но если эта ночь больше никогда не повторится, я буду очень-очень счастлива. Правда правдой, но я только что причинила боль своей лучшей подруге и сразу почувствовала себя ужасно. — Лаура, прости, я… — Нет, ты права. Это мне нужно просить прощения. Я просто так волновалась за тебя и подумала, что тебя нужно вытащить из дома… я подтолкнула тебя к этому и посмотри, как все обернулось… — она горько рассмеялась. — Мне очень жаль, Лили. У тебя и без меня было достаточно неприятностей. — Это не твоя вина, Лаура. — Ты бы не пошла, если бы я тебя не заставила. — Нет. Но ты и не заставляла наших одноклассников задавать навязчивые вопросы и не говорила Питеру идти за мной, так что все, что ты сделала, это пыталась помочь своей подруге. — Почему ты такая? Почему ты всегда пытаешься сделать так, чтобы мне стало легче, хотя это я причинила тебе боль? — Потому что ты моя подруга, — просто сказала я. — Я люблю тебя. Может, я и хочу сунуть тебе лягушек под простынь, но ты не виновата. — И ты тоже, — сказал Чарли. — Нет, конечно. — Я это знала. — Я серьезно, Лили. Мне плевать, был он пьян или нет, но я знаю тебя, ты не сделала бы ничего предосудительного, так что перестань винить себя за то, что он не соображал, что делает. Я не могла придумать достойного ответа. Чарли был прав. Именно это я и делала. Играла в игру «если бы» с момента, когда мы с Питером расстались на танцполе. Если бы я держалась на расстоянии во время танца. Если бы я заметила, что он сильно пьян. Если бы я не пошла по школе одна… Если бы… Кто-то однажды сказал, что «если бы» — одна из самых смертоносных фраз, потому что она держит тебя в прошлом и не дает исправить будущее. И он был полностью прав. Чарли въехал на мою подъездную дорожку. В последний раз я испытала такое облегчение, когда увидела свой дом после похорон, я так устала от сочувствия и присутствия людей, что хотела свернуться калачиком в углу и забыть о существовании мира. И сейчас мне хотелось того же самого. Когда машина остановилась, я наклонилась между двумя сиденьями, чтобы неловко обнять Лауру. — Я люблю тебя, ты же знаешь. Даже когда ты становишься назойливой. — Я тоже тебя люблю. Даже когда ты превращаешься в отшельницу и не разговариваешь со мной три месяца. — Наверное, поэтому мы до сих пор дружим. — Думаю, да. Мы обе болезненно улыбнулись. Чарли открыл мне дверь, и я вышла, однако он не дал мне сразу уйти. — Я знаю, что ты не все рассказала, и я понимаю. Но скажи мне правду, Лили. Он сделал тебе больно? Ох, Чарли. Муж моей лучшей подруги. Настоящий брат, лучше, чем кто-либо. Ты действительно самый лучший мужчина, которого я когда-либо встречала. — У меня только синяки, Чарли. Вот и все. Хоть на улице было темно, но я разглядела, что лицо Чарли помрачнело. — Что он сделал? Мне бы стало легче, если бы я рассказала Чарли обо всем, что сделал Питер. Я бы заплакала, уткнувшись ему в грудь, он бы обнял меня и сказал, что все в порядке. Я бы даже поверила ему. Но сейчас было не время для абсолютной правды. — Меня толкнули, я ударилась об стену. Больно, но не настолько, чтобы я причинила ему еще большую боль. Чарли был удовлетворен ответом, но выражение его лица все еще оставалось мрачным. — Если я когда-нибудь увижу его снова, ударю ублюдка, мне плевать, где и с кем он будет. — Чарли… — Ты лучшая подруга Лауры, Лили, я могу считать тебя моей сестрой. И никто не причинит вреда моей семье. Мои глаза наполнились слезами от этих убийственных слов, и я порывисто обняла Чарли. Неважно, что Баки уже позаботился о проблеме. Это не имело значения. Я знала, что Чарли сказал то, что хотел сказать. Мне было приятно, что он считает меня своей семьей. Но я не позволила нашим объятиям продлиться слишком долго. Чарли отпустил меня и проводил до двери. — Если что-то понадобится, звони нам, — сказал он. — Знаю, ты не любишь звонить, но звони в любое время. Ты не одна, Лили. — Он чмокнул меня в лоб и вернулся в машину. Когда они уехали, я вставила ключ и открыла дверь. Ты не одна, Лили. Чарли понятия не имел, насколько был прав. Я включила свет на кухне. Баки сидел за столом. На нем была одежда, которую я купила сегодня утром (утром? казалось, что прошла вечность). На нем были синие штаны, белая рубашка, синий галстук и черный жилет. На нем действительно был жилет. Его волосы были аккуратно зачесаны назад, а у ног лежал старый вещевой мешок, который до этого без дела валялся на чердаке. Мешок выглядел наполовину заполненным, видимо, туда как раз влезло то, что было у Баки с собой и то, что я купила. Теперь… я чертовски устала и мучилась от боли из-за того, что сделал Питер. Я была не в настроении для новых сложностей, но было не похоже, что я смогу осуществить желаемое. — Эй. — Я запнулась на полуслове. Не говоря ничего, Баки поднялся и усадил меня на соседний стул. Я почувствовала его руки и вздрогнула, он ненароком обнаружил синяки, о которых я еще не подозревала. Что ж. Через неделю пройдут. Чтобы вылечить проклятую шишку на затылке, потребуется чуть больше времени. Черт бы побрал этого Питера. Баки обошел меня и раздвинул волосы на затылке, осматривая шишку. Кожа не была разодрана и не кровоточила. Чудо, не меньше. Закончив осмотр, Баки снова сел. Я хотела что-то сказать, но на меня навалились усталость и онемение. И что сказать загадочному человеку, который живет в твоем подвале, который пошел за тобой на встречу выпускников (жуткая штука при определенных обстоятельствах) только для того, чтобы спасти тебя от избиения и изнасилования, а потом «позаботился» о проблеме каким-то неопределенным способом. Будь я проклята, если бы знала, что сказать. Поэтому я молчала, дышала и пыталась расслабиться, повторяя про себя, что я в безопасности, дома, и ничего плохого со мной не случится. Ложь иногда действительно во спасение. Особенно если ты хочешь спать ночью. Баки выглядел очень серьезным и встревоженным. Он не ерзал на стуле, как мог бы делать кто-то еще, я это давно заметила, он вообще редко делал какие-то ненужные движения. Он всегда сидел тихо, готовый ко всему, что будет дальше. Буквально. Однако он заговорил первым. — Мне надо идти. В моей голове пронесся целый миллион непонятных громких мыслей. Все в порядке. Но все не было в порядке. — Ты… уходишь? Уходишь? — о, молодец, Лили, будь максимально загадочной. Разве ты не можешь спросить этого человека, уходит ли он навсегда? Видимо, нет. Баки кивнул. Слезы снова начали жечь мне глаза. Я не хотела думать, почему плачу. Я не могла привязаться к бродячему грабителю, который жил в моем подвале. Это было бы глупостью. — Прости, — выпалила я. Стоило мне сказать одно слово, как остальные лавиной полились изо рта. — Ты уезжаешь из-за того, что случилось сегодня вечером, и мне очень жаль. Мне нужно было быть осторожной, не надо было танцевать с ним, ты не должен был бросаться на него из-за меня. Я пообещала тебе убежище и не смогла его дать. Кажется, я не в состоянии удержаться, чтобы не беспокоить тебя, и теперь ты должен уйти, потому что кто-то может узнать, что ты здесь, потому что из-за меня… — поток слов оборвался так же быстро, как начался. Я изо всех сил старалась держать рот на замке, чтобы не сделать нечто чудовищно глупое — например, попросить его остаться. Я хотела, чтобы он остался? Я думаю, когда весь твой мир рушится, даже жестокий незнакомец с амнезией может служить утешением. Особенно когда он улыбается. Но Баки уже не улыбался. Он просто выглядел… пустым. Очевидно, я слишком много от него требовала, слишком сильно давила эмоционально. Я не могла винить его за то, что он не мог ответить мне. Он ни о чем таком не просил. У него и так было достаточно своих проблем — какое право я имела ждать, что он будет разбираться с моими? Никакого. Так что я не стала настаивать. Я приподняла подбородок, расправила плечи и встала. — Ты уходишь сегодня вечером? Он кивнул. — Ладно. У меня не так много наличных, но ты можешь забрать все. Если бы подождал до утра, я могла бы сходить до банкомата. Но надеюсь, хватит того, что есть. Бери любую еду, какую захочешь. И все остальное, что тебе нужно. — Я протянула ему руку. — Удачи, Баки. И если тебе когда-нибудь понадобится место, где остановиться, я всегда рада. Прошло неловко много времени, прежде чем Баки ответил мне на рукопожатие. Но он сделал это, и мы пожали друг другу руки. Я хотела освободиться. Или пыталась. Но Баки держал меня. — Почему ты не должна была танцевать с ним? — Что? — Ты сказала, что это твоя вина, потому что ты танцевала с ним? Почему? Ты говоришь, что уходишь, а потом начинаешь разговор о социальных нравах и неуместном чувстве вины? Баки, ты действительно иногда меня запутываешь. Из всей моей речи ты понял только это? — Я… он был пьян, а я этого не понимала. А должна была. Он перед этим опрокинул по меньшей мере две рюмки. Но он пригласил меня на танец, а я действительно хотела танцевать. Я должна была обратить на это внимание. Потом он начал распускать руки… — Баки склонил голову на бок, явно услышав незнакомое словосочетание. — Стал вести себя слишком развязно, нарушая мою зону комфорта. Я сказала, что не хочу. Танец закончился. Я думаю, он уже просто не мог успокоиться. — Так это ты виновата? — Баки не обвинял меня, скорее просто пытался понять, что правильно, а что нет. — Я… нет. Это была его вина, потому что не принял мое твердое «нет». Но если я бы не танцевала с ним, этого бы не случилось. И тебе не пришлось бы вмешиваться. — И ты бы не решил уйти. — Ты не хотела, чтобы я вмешивался? — Я? Нет… м-м-м, да. — Супер. — В смысле… — Возьми себя в руки, Лили. — Нет таких слов, чтобы выразить, как я благодарна тебе за то, что ты спас меня. Он хотел сделать мне больно, но не сделал, потому что ты его остановил. Я буду благодарна тебе всю оставшуюся жизнь. Но мне бы очень хотелось, чтобы тебя там не было, в какой-то степени. Тогда бы тебе не пришлось беспокоиться, что кто-то тебя найдет. Если бы я только не пошла танцевать с ним, понимаешь? Это не твоя вина и не моя — это его вина, но мне бы очень хотелось, чтобы тебе не пришлось его бить. Жаль, что я не смогла остановить его раньше. Я просто не очень хорошо разбираюсь в людях. Может, будь я более настойчива… — я умолкла. Сейчас было не время сомневаться в себе и снова выплескивать на Баки свои эмоции. Он был к этому не готов. Но потом Баки удивил меня. — Или если бы ты не согласилась пойти на этот вечер. Или если бы твоя подруга не уговорила тебя. Или… если бы не было встречи выпускников. Слишком много «если», Лили. — Он поднялся со стула. — Ты танцевала. Он был мудаком. Я остановил его. Люди ничего не узнают. Я позаботился. Как только я уйду, тебе больше не нужно будет ни о чем беспокоиться. Он наклонился и поднял с пола мешок. — Баки… — сказала я, когда он поднял голову. Лицо у него было усталое. — Я не боялась, что они найдут тебя, думая о себе. Я беспокоилась за тебя. Тебе не нужно было бежать. — Это они должны были бежать. О. Я смотрела прямо ему в глаза, и после этих слов меня пронзила ледяная дрожь. Баки не шутил. Он действительно сказал то, что сказал. Я подумала, у него явно где-то там остались незаконченные дела. — Хорошо, — только и смогла сказать я. Насколько это глупо прозвучало? Баки остановился возле меня. — Как только я уйду, то больше не смогу причинить тебе боль. Ты будешь в безопасности. В безопасности без тебя? Так вот, в чем дело? — Я в безопасности. Ты же обещал. Взгляд Баки задержался на моем посиневшем горле. — Недостаточно. — Ты не виноват… — Тогда кто? — Мне не стоило бросать в тебя подушку. Мешок свалился на пол, и я подпрыгнула от неожиданности. — Я! Я! Сколько еще вины ты будешь брать на себя, Лили? Почему во всем должна быть виновата ты? — Баки смотрел на меня в упор, и я не поняла, что отступаю, пока не вжалась спиной в кухонный стол. — Ты просила его сделать тебе больно? — я помотала головой. Баки поднес металлические пальцы к моей шее. — Ты просила меня душить тебя? — Нет. — Тогда почему ты это делаешь? Почему винишь себя? Скажи! Я не могла дышать. Не могла думать. Даже не думала, что произнесу хоть что-то, пока не услышала слова из своего собственного рта: — Потому, что если это моя вина, то я, может быть, смогу это исправить. Может, это никогда не повторится, если я была виновата, тогда больше этого не произойдет. На этот раз я смогу сделать все правильно… я не могу… это не может… — моя спина содрогнулась от рыданий, которые я так старалась сдержать, но на этот раз не вышло. У меня было так много сожалений. Так много «если бы только». Огромное количество «возможно». И я не хотела отпускать их, не хотела признавать, что я вообще ничего не контролирую. Потому что если бы у меня не было контроля, то все, что случилось со мной, все, что разорвало меня на части, было бы неизбежно и не подвластно возможности остановить, и моя семья не смогла бы пережить ту аварию на лодке, и не было бы никакого возможного будущего, где они стояли бы здесь, рядом со мной. Хотя бы у меня в голове. Без моих «возможно» и «если только» я была совершенно бессильна в схватке с жизнью, и чем больше вины я брала на себя, тем больше я могла обманываться, полагая, что на этот раз все будет иначе. Но сломленные, сдвинутые на горе и сумасшедшие английские филологи не спасают мир. И уж точно они не виноваты во всех бедах и торжестве зла. И они, конечно же, не могут гарантировать, что какие-то люди будут жить, а какие-то умрут. В конце концов, мы все люди. И все умрем. И у всех нас есть такой же контроль над жизнью, как над, к примеру, погодой. Вы не можете остановить дождь — вы можете только построить то, что вас от него защитит. Мне хотелось снова стать сильной. Достаточно сильной, чтобы справиться со всеми этими эмоциями, достаточно сильной, чтобы перестать прятаться. И достаточно сильной, чтобы мне было все равно, если бы я иногда была слабой. Или я все же стремилась к слабости? Комфорт быть слабой мог помочь справиться, потому что на меня бы ничего не давило — ведь я слабая, больше сделать не могла, и не винила бы себя за то, что не справилась в полной мере. Ах, да. Быть по-настоящему слабой. Перестать переживать из-за того, что я недостаточно сильная. Да, я жаждала этого. Но то, что я достаточно сильна, чтобы пережить то, что со мной случилось, было одновременно проклятьем и бальзамом моей жизни. Я могла запнуться, заплакать, но в итоге делала то, что должна была. Неважно, насколько при этом мне было больно. Поэтому я выплакалась. Позволила себе роскошь слез и горя. И все это время Баки ждал, пока я закончу. Ждал, пока я выговорюсь. Ждал, что скажу, прежде чем он уйдет. Не знаю, почему это имело для него значение, но я все равно была ему благодарна. Обычно мне не нравилось, когда люди смотрели, как я плачу. В такие моменты я чувствовала себя беззащитной, уродливой и крайне несчастной. Но Баки стоял рядом, смотрел, как я реву, и не обвинял меня и не злился на меня за мое горе. Наверное, он тоже был расстроен, но скорее из-за своей неспособности понять, почему я плачу. И назовите меня сумасшедшей, но я подумала, что что-то в моем порыве эмоций вызвало в нем какие-то чувства, и он… позавидовал моей способности плакать. В конце концов, мои слезы стихли. Я высморкалась в салфетку и сделала большой глоток воды из чашки, которую всегда держала на столе. Хорошо. Теперь я была готова. Я посмотрела Баки прямо в лицо и сделала все возможное, чтобы собрать в кучу мысли, крутившиеся у меня в голове, пока я рыдала. — Я виню себя, потому что я идиотка. Я не должна этого делать, я прекрасно понимаю. Но когда я себя в чем-то обвиняю, то начинаю верить в иллюзию, что контролирую ситуацию, что могу повлиять на то, как все обернется. Вместо того чтобы верить в правду — в то, что я довольно беспомощна и вообще ничего не значу. Нехорошо верить в ложь, но иногда это единственный способ пережить то, что твоя жизнь разваливается. Я должна прекратить, знаю. Но теперь это вошло в привычку, и от нее будет трудно избавиться. Может, однажды я смогу перестать. Может, мне стоит сохранить свое «возможно» для того, что произойдет в будущем, а не для того, что уже произошло. Возможно, это слишком длинное объяснение, Лили, нужно иметь хоть какие-то пределы для слов. — Значит, ты больше себя не винишь? — Надеюсь, я виню себя меньше. Баки кивнул и пошел прочь. Я почувствовала себя так, словно меня ударили в живот. Что ж. Видимо, это все. Но вместо того, чтобы взять мешок и уйти, Баки спустился вниз, в подвал. Как странно. Я осталась стоять на месте, прижавшись к кухонному столу. Баки вернулся меньше, чем через минуту, держа в руках мой айпод и колонки, положил все это на стойку и включил вилку в розетку. Я смутилась. Очень. Он хотел показать, что не собирался забирать его с собой? Хм, я бы и так потом забрала его из подвала. Баки взял айпод и ловко пролистал список песен. Думаю, он в итоге его освоил. Положив айпод на столешницу, он нажал на воспроизведение. Мягкий голос Билли Холидей наполнил комнату. Баки протянул мне руку. — Потанцуй со мной. У меня чуть челюсть не отвисла. Если бы спросили меня, каков наиболее вероятный исход сегодняшнего вечера, я бы поклялась, что танцев в этом списке и близко не было. Баки заметил мое замешательство и робко сказал: — Кажется, я помню, как танцевать. И это вывело меня из оцепенения. — Конечно. Я не думала, что ты помнишь. — Я вообще об этом не думала. Я приняла его руку, и Баки медленно притянул меня ближе. Его плечи были напряжены, а лицо сосредоточено, но когда он начал двигаться, мне показалось, что его мышцы слабо вспоминали, что делать, неважно, что говорила при этом его сломанная память. Он расслабился под музыку и начал двигаться намного плавнее, чем я. Мои таланты в фокстроте были ниже плинтуса, но Баки довольно хорошо меня вел. Я не хотела, но сравнила его с Питером. Танец Питера напоминал шелк, соблазнял, словно теплый ветерок. Он мог заставить тебя забыть, что ты танцуешь, а не просто естественно двигаешься вместе с ним. Но Баки… его движения были угловатыми, и он, конечно, не держал меня так близко, как Питер, но его естественная энергия сделала танец намного более захватывающим. Казалось, что наш танец имел для него какое-то трогательное и важное значение, хотя я и не думала, что так было на самом деле. Наконец я не выдержала нашего молчания и задала ему единственный вопрос, пришедший в тот момент мне в голову. — Почему? Он понял, что я имею в виду, но ответил не сразу. — Ты говорила, что любишь танцевать. Ты не должна жалеть о танцах. — Баки не сводил с меня глаз, но я молчала. Одна песня незаметно сменилась другой, а мы все смотрели друг на друга. Я никогда в жизни, насколько я могла помнить, так долго не смотрела кому-то в глаза. Обычно я так не делаю, в глазах можно увидеть слишком многое, и это слегка… неловко. Но этот вечер в значительной степени превышал все понятия о «неудобности», так что наши взгляды в упор пугали меня не так сильно. И кроме того, я чувствовала, что многое узнала о нем, а поскольку он собирался уйти, это был, вероятно, мой последний шанс что-то понять. Не то чтобы я могла суммировать эти знания — скорее то, что я понимала, глядя на него, — с этим я разберусь позже. Но сейчас было достаточно смотреть на Баки, а он смотрел на меня в ответ, и двигаться в ритме музыки, которая была популярна десятки лет назад. — Баки… почему ты так хочешь узнать причины, почему я виню себя? Почему это так важно? — Если ты так сильно обвиняешь себя, то я хочу знать, винишь ли ты других в том, что они не берут на себя ответственность за свои действия. Я хочу знать, как плохо ты обо мне думаешь и насколько лучше я должен быть. Мои глаза распахнулись. — О, нет, я вовсе не это имела в виду. Я могу быть довольно жесткой по отношению к себе. Придерживаюсь высоких стандартов. А от других людей жду, что они будут более здравомыслящими, нежели я. — Почему нежели ты? — Поскольку я не уверена, насколько я в здравом уме. — Я скривилась, изображая улыбку. Баки молчал. Песня кончилась, и на этот раз он отстранился от меня, когда началась следующая. Он стиснул зубы и постарался насмешливо улыбнуться. Я никогда не видела человека, который так сильно выражал сожаление. — Я не хотел причинить тебе боль, Лили. Ты не заслуживаешь всего этого. Прости. Я не могла позволить ему уйти вот так. — Нет. Ты прости. — Баки уставился на меня. — Я не жалею о том, что мы встретились, и о том, что случилось потом. Что-то было не особо приятным, но я умею принимать хорошее с плохим. На лице Баки отразилось недоверие. — Что хорошего? — Ты жив. Я испекла тебе печенье и увидела, как ты улыбаешься, когда ешь его. Ты спас меня. Мы танцевали. — Я вломился в твой дом. Я чуть не убил тебя той ночью. И потом еще несколько раз. Со мной ты не в безопасности. — Возможно. Но с тех пор, как я встретила тебя, ничего не изменилось. Я все еще думаю, что ты хороший человек — или хотя бы пытаешься им быть. Я же говорила, что это много для меня значит. Это до сих пор так. Я не виню тебя в том, что ты был непредсказуем и жесток из-за твоего ПТСР. Я не особо хочу пострадать из-за этого, но ты не виноват. Дюжина эмоций промелькнула на лице Баки, в основном, в его глазах. Путаница. Гнев. Страх. Стремление. Печаль. Отчаяние. Понимание. — Если ты не винишь меня, то кого? Я делал такие вещи, я… Лили. Я видел твое лицо, когда ты схватила меня за руку, чтобы я перестал его бить. Ты боялась меня и должна была бояться. Я не знала, что ответить. Было бы ложью сказать, что Баки меня вообще не пугает. Ради бога, я прозвала его Мистер Жуткая Физиономия. Но как всегда… если меня заставляют дать ответ, я говорю правду. — Иногда ты меня пугаешь. Хотелось бы мне не бояться, но вроде логично опасаться того, кто может без труда сломать тебя пополам. Особенно когда твои глаза становятся пустыми, и в них больше не видно тебя самого. Сейчас я тебя не боюсь. Потому что ты — это ты. Ты же Баки. Ты не причинишь мне вреда. Но кто он? Тот парень, в которого ты иногда превращаешься? Да. Я немного боюсь его. Но ты, кажется, не хочешь им быть, по крайней мере, не все время… Так что… — я замолчала, не зная, есть ли смысл продолжать. Он либо понимал меня, либо нет. — Во мне не два человека. Я — это я. — Зависит от того, как ты на это смотришь. У нас у всех есть хорошие и плохие стороны. Иногда, думая о них как об отдельных частях тебя, а не как о едином целом, ты сможешь с ними справиться. Баки задумался. — Так вот почему ты назвала ту, другую часть меня Пэ Тэ Эс Эр? — Вроде того, — медленно произнесла я. Неужели он не знает, что такое ПТСР? — Это медицинский диагноз. Посттравматическое стрессовое расстройство. Ну, или контузия. Когда ты проходишь через что-то плохое, опасное для жизни, твое тело реагирует, чтобы тебя защитить. Повышенный адреналин, реакция на драку или погоню, что-то в этом роде. Твой ум заперт в том, что произошло, и оно не может тебя отпустить. Некоторые люди мучаются от воспоминаний или кошмаров, или просто не могут успокоиться. Есть много всякого. Я не помню всего. — Ты думаешь, что у меня оно есть? — Вполне возможно. Я действительно не знаю наверняка, но очень похоже на то. Я не психолог, не могу сказать точно. — Откуда ты это узнала? — В наши дни об этом знают почти все. Ведь было много войн и других подобных тяжелых событий, это просто на слуху. Но я почитала в интернете. Есть несколько действительно хороших сайтов. Баки посмотрел куда-то влево. Я видела, как блеснули его глаза, когда он попытался осознать то, что сказала. — Покажешь мне? Я направилась к дивану в гостиной, там хранился старый мамин ноутбук. Так просто удобнее, мало ли, когда понадобится выйти в сеть. Я села и жестом пригласила Баки присоединиться ко мне. Он осторожно сел, но немного дальше, чем я думала, ему даже экран было видно не особо хорошо. Я открыла ноутбук и быстро ввела в поисковой строке Гугла «ПТСР». Вылезло шесть миллионов результатов, найти что-то конкретное было просто невозможно. Я выбрала одну из ссылок, которую вроде бы открывала, когда проводила свое исследование. Я нашла список симптомов ПТСР и передала компьютер Баки. Он взял его как-то странно, смущенно, что напомнило мне то, как передавала ему свой айпод. Тут до меня дошло, что он не знает, как пользоваться компьютером. Я забрала ноутбук обратно. Ну, что ж, пришло время урока. — Это сенсорная панель, — сказала я. — Она перемещает мышь по экрану. — Я медленно поводила курсором, чтобы дать Баки представление о том, как это работает. — Мышь можно использовать, чтобы нажимать на… вещи на экране. — Я нажала на ссылку. — Если нажмешь что-то не то и захочешь вернуться назад, вот тут сверху есть стрелка, нажми сюда. Если то, что ты нажал, открылось в новой вкладке, — я указала на две вкладки в верхней части экрана, — наведи курсор на крестик, потом нажми, вкладка закроется. — Та-да! Я не переживала, что Баки будет долго разбираться. Он освоил айпод в довольно сжатые сроки, и это не оказалось для него слишком сложно. Баки кивнул, и я вернула ему компьютер. — О! — я вспомнила кое-что важное. — Сбоку есть полоса прокрутки. Это означает, что страница длиннее, чем есть на экране… — Как твой список музыки. — Именно. Мышкой можешь щелкать по этим маленьким стрелкам вверх и вниз, или можно прокручивать сенсорной панелью, просто проведи пальцем вниз. — Я показала, и Баки последовал моему примеру. Ему было немного неудобно, но он все понял. — Теперь прокрути назад к началу. Вот так, начинай. Баки поудобнее устроил ноутбук на коленях и начал читать. Время от времени он просил меня уточнить какой-то термин или поправить то, что он случайно сделал с браузером. В итоге я показала ему гораздо больше, чем просто сайты про ПТСР. Через некоторое время моя помощь перестала быть ему нужной, поэтому я улеглась на подлокотник дивана. Если я понадоблюсь Баки, я буду здесь… Мерный стук клавиш и совершенно изнурительный день вместе унесли меня в глубокий сон без сновидений, который длился всю ночь.