Убежище

В горах было скучно. Не поймите меня неправильно, мне очень нравится кемпинг — свежий чистый воздух, запах костра, свобода от всего, — это здорово. Но в горах было скучно. Поляна, которую я видела прошлой ночью в темноте, была при дневном свете не намного больше. Когда Баки сказал, что туда трудно добраться, и вряд ли ко мне придут незваные гости, он не шутил. Я попыталась найти дорогу вниз, чтобы не слезать с отвесного утеса, но безуспешно. Упс. Наверное, поэтому Баки велел мне взять веревку. Мысль о том, чтобы спуститься в одиночку на несколько футов вниз с утеса, ужасала меня. Напрашивался вопрос, как именно Баки спустился прошлой ночью? Он просто спрыгнул, а я была слишком расстроена, чтобы спросить. Но блин, это жуткая идея, Баки, сигать с нескольких сотен футов! Я осторожно заглянула за край, но внизу с виду там не было ничего тревожного, так что я рассудила, что он все сделал правильно. Однако это все еще не давало мне ответа на вопрос, как он затащил сюда все эти припасы. Конечно, палатка и спальный мешок не были тяжелыми и громоздкими. Наверное, он закинул их за спину и залез наверх (ОМГ), но как насчет горы еды? Фонарика? Какой-никакой посуды? Моих вещей? Потому что, да, он взял мои вещи. Один рюкзак, который с трудом закрывался. Много сменной одежды, моя мягкая игрушка и столько книг, сколько он мог засунуть. Книги. Меня похитила Гидра, а Баки взял книги. Какие попало — одна серия была не вся, — но это не имело значения. Это были мои книги. Он принес мне книги. Вероятно, это было больше из-за стресса от похищения и пыток, но мысль о том, что Баки знает меня достаточно хорошо, чтобы захватить книги вместе с необходимыми продуктами и одеждой, заставила меня снова заплакать. Я много плакала. Отчасти поэтому в горах мне было так скучно. В смысле, да, у меня было шесть книг, но я не могла сосредоточиться и сдвинуться дальше одной страницы, поэтому большую часть времени я просто прижимала их к себе как спасательный круг, и старалась не представлять себе ужасные вещи, которые могли происходить с Баки прямо сейчас. Я уже говорила это раньше и скажу сейчас: живое воображение — это не всегда божий дар. Так что да, первый день моей идиллии на вершине горы был очень скучным. В основном я сидела, плакала, хандрила и вздыхала, вела себя точно так же, как те ужасные романтические героини, которые ничего не могут сделать без мужчины, который скажет им, как они красивы. Хах. (Ага, я тоже читала романтические книги. Большинство ужасны. Но некоторые не так уж плохи. Не судите меня). На второй день я была немного более активной. Если под активностью подразумевать регулярное питание и изучение запасов (конечно, там был большой моток веревки и, ого, слишком много оружия). На третий день я поплескалась в ручейке, который протекал по краю поляны. Эту воду можно было пить (я на это надеялась, потому что именно ее мне пришлось пить после того, как закончились все запечатанные бутылки с водой). Ручеек вытекал прямо из скалы, которая возвышалась над моим лагерем. За палаткой была громадная куча камней, по которым можно было вскарабкаться наверх, но высота была всего ярдов двадцать, так что смысла в этом не было. И да, плескание в ручье было единственной интересной вещью в тот день. Четвертый день я провела, съежившись в палатке, за исключением коротких вылазок за едой и перерывов на мытье. Мне приснился ужасный кошмар, от которого я никак не могла отделаться. Я снова была в той комнате, главный мучитель склонился надо мной, говоря, что я никуда не сбегала, и поляна — это галлюцинация, вызванная наркотиками. Я проснулась от собственного крика и не могла прийти в себя несколько часов. Я потерла руку, проверяя, что на ней нет капельницы, накачивающей меня ядом. Мне хотелось утешительных объятий Баки и горячечных убеждений. Я вспоминала друзей и дом. Свою погибшую семью. А потом поняла, что умоляю кого-то вслух прийти и спасти меня. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Это был плохой день. На пятый день я доела последнюю свежую еду (никогда больше не буду есть бекон), остался только консервированный суп и овсянка, а также немного шоколада, который я решила в качестве моральной поддержки оставить на случай, если Баки не вернется вовремя, и мне придется лазить по скалам. И я старательно не думала о причинах, почему он может задержаться, потому что он вернется, обязательно вернется. Хотя даже если он вернется, и все будет хорошо, мне все равно придется как-то спускаться с этой горы. Погодите, как я вообще сюда попала? Неужели Баки привязал меня к спине и тащил, как мешок с картошкой. Страшно подумать, но альтернатива была еще хуже: привязал как попало, и я болталась из стороны в сторону? Ой. Здоровенный ой. Так что выбраться из этой крепости одиночества будет нелегко, что бы не случилось. Но если Баки будет рядом, мне будет намного легче прыгнуть с обрыва. Хотя я все равно буду кричать. Громко-громко кричать. Шестой день начался так же, как и предыдущие, за исключением того, что мне пришлось есть овсянку вместо яиц, бекона и блинов. Да. По крайней мере, был сироп. Всю эту неделю я вскакивала из-за кошмаров, засыпала чуть позже заката и просыпалась ближе к рассвету. Гораздо проще придерживаться такого графика, когда вы спите в палатке и бережете фонарик для чрезвычайных ситуаций. Несмотря на то, что было лето, утром было довольно прохладно. В полдень же было просто невыносимо жарко, но утром я сидела, завернувшись в одеяло, пока могла. Я размышляла о том, чтобы принять еще раз «ванну» днем, когда в мои мысли проникла странная какофония звуков. Я уже привыкла к звукам на вершине горы — птицы, ветер, отдаленный гул самолета и больше ничего. И уж точно никаких скрежещущих камней или приближающихся вертолетов. Ох. Признаюсь, я немного запаниковала. Ну, очень много. Я была здесь достаточно долго, чтобы поверить, что меня никто не найдет, и я в безопасности. Безопасность. Ха. Все мое нутро кричало встать и бежать туда, где Баки припрятал гору оружия, было трудно, но я справилась с волнением и полезла в палатку. Как-то. У меня не было большого опыта обращения с оружием (две поездки на полигон не считаются, я разве что могла «не стрелять в себя»), но я знала, как проверить предохранитель и наличие пуль. Ура. Возможно, где-то должен был быть дополнительный рычажок… или нужно было что-то сдвинуть в сторону? Хорошо, что тогда мне не пришлось стрелять, потому что мой пистолет не только бы не выстрелил, а если уж выстрелил, то я попала бы скорее в пролетающую птицу, чем в незваных гостей. И как раз в тот момент, когда я собралась с духом подойти к краю обрыва и проверить, действительно ли эти скрежещущие звуки издавал кто-то, забирающийся наверх, чтобы убить меня, в поле зрения появился Баки. Сердце застучало в горле, я собиралась закричать от радости, что вижу его живым, но тут же поняла, что не все в порядке. Во-первых, он двигался гораздо медленнее, чем в первую ночь, когда мы встретились, и даже тогда он был довольно пугающе быстр. Во-вторых, он с трудом оторвался от земли и поднял поразительно большую спортивную сумку, которую принес с собой. Я бросилась к нему. — Баки! Он посмотрел на меня, в его глазах отразились паника, облегчение и отчаяние. — Лили. Они идут. Прости. Я… — он умолк, не скрывая боли. — Баки, что случилось? — Нет времени, — выдохнул он. — Я должен доставить тебя в безопасное место… нужно спуститься… Вертолеты приближались. Я уже видела их. Я сглотнула и собрала в кулак столько спокойствия и силы, на сколько была способна. Нам они понадобятся. — Мы не можем спуститься. Они слишком близко, они запросто снимут нас с горы. — Моя голова гудела от мысленных воплей. Не могу подняться, не могу спрятаться, не могу бороться, Баки ранен, я бесполезна, Гидра здесь, Гидра здесь… — Лили! — Нет! — в этой ситуации было лишь одно крохотное преимущество — сама гора. Если мы доберемся до верхней скалы, им будет сложно приблизиться к нам, особенно на вертолетах. Будет сложно? Мой внутренний голос сорвался на визг. Они все еще могут вас обстрелять с любой стороны, идиотка! Заткнись! У тебя все равно нет идей получше! Я подняла Баки на ноги. — Давай, вставай. Надо добраться до скалы, — прохрипела я. Боже, какой же он был тяжелый! Не дай ему упасть, пожалуйста, не дай ему потерять сознание, я не оставлю его, я не могу его оставить… Баки встряхнул головой, чтобы прояснить мысли, и сумел встать, хотя и качался. На его одежде было слишком много красных пятен, и каждое из них было для меня источником животного ужаса. Баки немного пришел в себя, но сколько крови он может потерять, прежде чем его тело сдастся? Он наклонился поднять сумку, прижимаясь — хоть и неохотно — ко мне, чтобы не упасть. По его напряженному взгляду, морщинкам возле глаз и окаменевшей спине я поняла, что он держал себя в руках лишь одной силой воли, но это обнадеживало намного больше, чем могло бы. Сила воли Баки была железной. Если понадобится, он разнесет ею целые миры и галактики. Нести тяжелую сумку и бежать почти двадцать ярдов было для него пустяком, даже если он был тяжело ранен. Пожалуйста, пусть он не будет тяжело ранен. Мои многочисленные блуждания по лагерю не были напрасными — я точно знала место для последней схватки. Последней схватки. Заткнись. Возле скалы было навалено достаточно валунов, чтобы обеспечить нам хорошее укрытие… Хорошее укрытие? Что, черт возьми, с тобой не так, Лили? Ты не солдат, ты не можешь говорить такие вещи, кем, черт подери, ты себя возомнила? Должно быть, Баки согласился со мной, потому что не пытался изменить положение, только бросил сумку и быстро осмотрел линии обзора. Затем он опустился на колени и принялся доставать из сумки оружие за оружием, выкладывая его между нами ловко и быстро, что противоречило струйкам крови, стекающим по его рукам. Одна пушка ударилась о землю и разлетелась на части, но Баки быстро собрал ее и примостил на вершине нашего укрытия из валунов на небольшой треноге. Пушка была массивной и черной, выглядела так, будто могла пробить танк точным выстрелом. Вертолеты были слышны слишком громко, зависли возле горы так близко, что я четко видела их. Видимо, Гидра оценивала ситуацию, просчитывая план атаки. Атака. Защита. Мы ведь собирались защищаться, верно? Мы ведь собираемся это пережить, да? — Лили. — Голос Баки прозвучал рядом с моим ухом, когда его руки мягко легли поверх моих трясущихся пальцев. Баки явно не в первый раз произносил мое имя. Он осторожно взял пистолет, который я держала в руке, еще раз осмотрел, в его нерешительном жесте было больше спокойствия и уверенности, чем во мне вместе взятой. Он вернул пистолет мне, мягко, но твердо вложив в руку. Я обхватила пушку и попыталась вспомнить, что нужно дышать, просто дыши, Лили, сосредоточься, дыши… Я успокоилась, глядя Баки прямо в глаза и читая в них хорошо скрытое отчаяние. Баки не был уверен, что мы выберемся отсюда. Он не сказал бы этого, нет, никогда, но он лучше меня умел просчитывать шансы на победу, и его глаза говорили, что смерть — вполне вероятный исход. Из-за этого я должна была больше занервничать, растечься бесполезной лужей, но мои реакции во время опасности и паники перемешались в голове, и очевидная угроза сделала меня только более спокойной. Пугающе спокойной. Есть вещи, за которые стоит бороться, даже если тебя могут убить. И я хотела жить. Боже милостивый, как же я хотела, чтобы мы оба остались живы. Видимо, Баки заметил это на моем лице, потому сначала один раз кивнул, а только потом заговорил: — Сначала они будут стрелять из пушек с вертолетов, чтобы убить нас на расстоянии. Когда это не сработает, они спустят людей. — Он задумчиво посмотрел на пистолет в моей руке и быстро поменял его на что-то большое, которое, казалось, будет стрелять дальше и причинит больше ущерба (откуда мне знать, это была какая-то большая пушка, отстаньте). — Постарайся прикрыть нас слева, я займусь правой стороной. Помни, глубокий вдох, стреляй на выдохе. Лили… — несмотря на сосредоточенность на опасности, лицо Баки выражало сильную боль. — Мне очень жаль. Я обещал, что ты будешь в безопасности, я обещал… Обниматься сейчас было совсем не в кассу, как и страстный поцелуй перед смертью. Мы сидели недостаточно близко друг к другу, было бы слишком неловко пытаться поцеловать его, когда мы оба были сосредоточены на вертолетах. Я хотела поцеловать его, хотела сказать, что я чувствую, как сильно люблю его, но… Что ж. Думаю, то, что мы были готовы умереть друг за друга, говорило само за себя. Но я не позволю ему провести наши последние минуты жизни в извинениях. — Баки! — я перебила очередное «прости», и было так трудно не выпалить «я люблю тебя», так трудно… — его взгляд метнулся ко мне, потом к вертолетам и снова ко мне. — Спасибо тебе. И ты сдержал свои обещания. Каждое. Баки хотел возразить, но именно в этот момент с вертолетов открыли огонь. От шума мне захотелось заорать. Стук лопастей, грохот пуль, с дикой скоростью врезающихся в скалу над нами и в валуны внизу, рикошетящие камни и осколки, которые со свистом проносились мимо моего лица, заставляли меня вздрагивать и пригибаться ниже к земле, пока это все продолжалось, продолжалось и продолжалось… Тишина была такой же ужасной, как и шум. Баки говорил, что после бомбардировки с вертолетов они пошлют людей. Я повернулась и посмотрела на Баки. Он перенес выстрелы намного лучше, чем я, но он тряс головой, чтобы прийти в себя, и я почти видела, как силы покидают его. То, что произойдет дальше, не имело особого значения. Баки умрет, если не получит медицинскую помощь. — Смотри вперед, — резко сказал он, даже не поворачиваясь в мою сторону и зная, что я уставилась на него, а не на врагов. Это было эхо сержанта, ведущего своих людей в бой. Раньше я этого никогда не видела. — Шестеро с каждого вертолета. Ты берешь тех, что слева. Стреляй короткими очередями. Поняла? — Да, — выдавила я. Я никогда не хотела воевать, знала, что у меня ничего не получится. От резкого прекращения шума у меня гудела голова, а правая нога болезненно пульсировала. Видимо, в нее попал каменный осколок. Мне придется… Люди начали выскальзывать из вертолетов по веревкам, достающим до самой земли. Двое даже не успели достать оружие, как массивная пушка Баки выстрелила один, два, три раза. Один выстрел ушел в молоко, но это было не важно, потому что я должна была выстрелить сама. О боже, я должна была выстрелить… Дыши глубже. Стреляй на выдохе. Короткими очередями. Дыши глубже. Стреляй. Дыши глубже. Стреляй. Я попала в кого-то, но не знала, кого просто задела или вообще не зацепила, отправив пули в кроны деревьев. Баки сменил массивную пушку на что-то меньшее, но не менее смертоносное, я определила это по звукам и тому, что люди продолжали падать, как подкошенные. Я изо всех сил старалась не отставать, продолжая стрелять даже тогда, когда было трудно прицелиться, просто нужно продержаться, держать оборону как можно дольше, продержаться, выжить как можно дольше… Когда Баки рухнул на землю, на поляне оставалось в живых еще трое или четверо. Его время истекло, он потерял слишком много крови, мы даже не попытались сделать перевязки, не было времени… Боже милостивый, почему не было времени… Баки умирал рядом со мной, но я умирала рядом с ним, потому что осталось трое, трое мужчин, которых я и не надеялась убить в одиночку. Я умру, Баки умрет… Затем наступила странная пауза у подножия горы, изрешеченной пулевыми отверстиями и пропитанной кровью мертвых и умирающих. Я слышала о странной тишине, которая может без предупреждения наступить на поле боя, когда все на мгновение останавливается, все переводят дыхание и строят новые планы о том, как убить друг друга, потому что все мы отчаянно хотим остаться в живых, очень хотим прожить еще немного и вдохнуть дымный воздух, будто это было дыхание небес. Я видела, как трое мужчин на моей поляне отступили на несколько шагов. Это не казалось хорошим. Я изо всех сил старалась стрелять, делать вид, что мы Баки все еще сражаемся, что мы оба враги, с которыми нужно считаться (оба, а не только один испуганный английский филолог, у которой чуть не случился сердечный приступ, когда у ее пистолета закончились патроны, и ей пришлось поднять земли один из лежащих под ногами). Люди отступили, а вертолеты рванулись вперед. О боже, еще один обстрел, нет… На этот раз, когда они открыли огонь, я закричала, завопила и свалилась на землю, хотя знала, что будет дальше, знала, что произойдет после того, как вертолеты перестанут стрелять… Потому что те трое мужчин на моей поляне… Те трое, которых вертолеты прикрывали шквальным огнем… Они шли за нами. Как только обстрел прекратился, первый мужчина перепрыгнул через скрывающие нас валуны. Я заорала от испуга и выстрелила в него, а потом опять закричала уже от боли, потому что он тоже выстрелил и попал мне в левую руку. Но он умер, упал и умер на верхушке наших валунов, а потом появились еще двое, еще двое… Страх, адреналин, крики и стрельба, боль и кровь. Только когда я попыталась встать на колени, чтобы выстрелить в двух других мужчин, я поняла, что боль в правой ноге намного серьезнее, чем дискомфорт от осколка. Видимо, это была пуля, потому что она заскрежетала по кости, и я чуть не потеряла сознание от боли. Не знаю, спасло ли это движение мою жизнь или ухудшило положение, потому что один мужчина выстрелил в меня. Бок обожгло болью, которую я никогда раньше не чувствовала. Я была ранена, была ранена… Я закричала и выстрелила в ответ. Отчаянная, загнанная в угол, но все еще не готовая умереть. Еще нет, еще нет. Люди были мертвы. Они были убиты моей рукой, их тела лежали прямо на нашей маленькой крепости, один наполовину свалился на Баки, и я хотела отпихнуть его, потому что он не заслуживал даже прикасаться к нему, но вертолеты все еще были здесь. Хоть люди на земле были мертвы, но вертолеты выли в кровавой мести и сыпали на нас пулями, словно гроза молниями, и с ними я бороться не могла, я не могла защитить нас, не могла… Я не могла позволить нам умереть здесь. Не могла. И я не стала. Под смертоносным градом пуль, осыпающих наше укрытие, я поползла, подтягивая свое окровавленное тело все ближе и ближе к Баки. Я плакала, кричала, задыхалась и молилась, но это не имело значения, потому что это был шум, просто шум… Я ничего не могла расслышать из-за грохота вертолетов, но в тот момент, когда моя рука схватилась за чудовищную пушку Баки, в моей голове раздался удар, похожий на звук колокола. Моя левая рука была едва работоспособна, правая нога — бесполезна, где-то в левом боку была пуля, и все болело, болело… Но в моих рука было оружие, большое и опасное, а рядом был человек, который умирал, а я еще не закончила. СЛЫШИТЕ МЕНЯ? Я ЕЩЕ НЕ ЗАКОНЧИЛА! Первое нажатие на курок не дало ничего, кроме щелчка. Я вздохнула, глотая воздух, прижала пушку к себе, нащупывая затвор, чтобы перезарядить. Второе нажатие чуть не убило меня, когда оружие из-за отдачи врезалось мне в подбородок, потому что я не закрепила его должным образом. Я перезарядила пушку. Глубоко вздохнула. И на выдохе выстрелила прямо в сторону первого вертолета. Я не знаю, из чего именно я стреляла. Не знаю, какая броня была у этого вертолета. Я просто невежа-филолог, захваченный в водоворот слишком безумных событий, чтобы просто смотреть со стороны, особенно если ты находишься на грани смерти. Но я точно знала, что когда выстрелила из огромной пушки по вертолету, то каким-то образом попала в него, в какое-то важное место, если то, что вертолет вдруг начал вращаться, было признаком чего-либо. Ни один из вертолетов больше не стрелял, но вокруг все еще было шумно, они летали вокруг друг друга в крошечном пространстве рядом с горой, стараясь не врезаться. И оба потерпели неудачу. У меня не осталось сил кричать, когда оба вертолета столкнулись прямо над нашими головами. Было жарко, шумно и больно, но все померкло, потому что я прижималась к Баки, отчаянно стараясь защитить его своим телом, ведь если есть шанс, что он все еще жив, дышит, восстанавливается, то я не могла позволить ему страдать еще больше, не могла позволить ему получать травмы. Ведь я уже была мертва. У меня было три пулевых ранения, текла кровь, которую терять было нельзя, у меня не было ускоренной регенерации, чтобы вылечиться и сохранить жизнь. Шрапнель от взорвавшегося вертолета не сыграла бы особой роли. Поэтому я изо всех сил прикрывала Баки, но шум не стихал, взрывы гремели снова и снова, пока я не оглохла, перестав слышать вертолеты, звуки, которые превратились в кашу, все это было не важно, не важно… Потому что Баки дышал подо мной. Слабо, медленно, но я чувствовала его дыхание, а мое собственное дыхание замедлялось, темнота, которую я ждала, сгустилась вокруг меня, туманя взор. Но мне было все равно. Все равно, потому что… Оно… Того… Стоило…