Сашенька

      Позднее утро выходного. Солнышко без должной для лета претензии на поджаривание народонаселения пускает ласковые всполохи сквозь вечно беспокойную листву клёна за окном. С аппетитом, но неспешно наворачиваю глазунью с ветчиной, хрустя вприкуску свежими огурчиками. А в стеклянном заварнике, настаиваясь и насыщаясь цветом, ожидает окончания моей трапезы крепкий до терпкости чёрный чай. По телеку идёт программа о коралловых рифах, и под приятный тембр диктора по экрану мелькают красочные рыбки и прочие причудливые обитатели подводного мира.       Хорошо! Отдыхаю. И к сведению – абсолютно заслуженно. Порядочно я ушатался, и...вот чтобы не соврать… да, это, кажется, первое воскресенье за последние года два, когда я могу вот так спокойно развалиться, вкусно поесть, никуда не подрываясь и не спеша.       Идиллию нарушила трель мобильника. Мышцы непроизвольно напряглись, а внутренности будто затопило муторной тревогой… Хмурясь, нажал на пульте «mute». Высветившийся на дисплее номер узнал сразу. Звонили из «дома», который мне совсем не дом – не был и уже никогда им не будет. Однако не подумайте чего: мысль «не отвечать» не нарисовалась и даже не замаячила на горизонте подсознания. Причина этому была только одна, но зато всем причинам причина по имени Сашенька. Одно-единственное в мире живое существо, о котором я заботился по мере возможностей, отпущенных мне, тогда ещё беспомощному подростку. Одна-единственная во вселенной душа, по которой и теперь ныло и саднило сердце, как и все шесть лет вынужденной разлуки.       — Да?! — сказал я в трубку.       — Витюнь?!..       Твою ж! Да мля! Витюнь, мля! Без обид, тёзки! Меня ведь бесит даже не то, что ещё до окончания школы я успел вымахать в росте до ста девяноста и «Витюнь» как минимум мне было ни к профилю ни к анфасу, а то, что это звучало типа-опа ла-асково. От «этой» и якобы «ласково», понимаете?! Да этим своим «Витюнь» она оскорбляла всех матерей, нарёкших своих сыновей Викторами.       — Витюнь, слышь? Ты как хошь, а меня уже заёб этот твой блядский братишка!       В миллионный раз она выдаёт такое, и в миллионный раз у меня от злости темнеет в глазах.       — Сашеньку дай, — цежу сквозь зубы.       Зная, что с ней я и лишним словом не обменяюсь, она шипит в сторону: «На вот, сучонок, жалуйся!» — и тупо швыряет трубку телефона на тумбочку. Потом следует ядрёный хлопок дверью. Значит, братишка остался в комнате один – и на том спасибо.       — Сашенька, — зову ласково, спустя полминуты тотальной тишины.       — Вик… — слышу наконец в ответ.       «Вик» было его первое слово, сказанное в жизни вместо традиционного «мама-папа». «Вик» — так он и только он звал меня. А для меня он навсегда «Сашенька» и никак иначе.       Две недели. Почти две чёртовы недели – столько я не слышал его голос. А сейчас он звучал чуть сипло, с тщетно скрываемыми нотками страха и паники. А ведь братик у меня далеко не нытик. И не важно, что там «эта» тарахтит! Сашенька не жаловался никогда, хотя сам я отлично знал, что ему определённо есть на что. Так вот, с учётом подобных обстоятельств слышать, как он еле справляется с собой… Я почувствовал, как у меня онемело лицо, но заставил словно бы чужие губы произнести:       — Сашенька, ты ведь знаешь – я ни на секунду не сомневаюсь в тебе или в твоих словах. Просто в общем обрисуй, что произошло? — и я непроизвольно сморщился от собственного вступления, ведь братик мог бы смело начать своё повествование со слов «меня угораздило родиться…»       Я старался скрежетать зубами беззвучно, чтобы не прерывать его молчание, давая возможность собраться. Мой маленький гордый мальчик. Возможно, именно этой твоей невесть откуда взявшейся гордости и надо сказать спасибо, что ты ещё умом не тронулся и не скатился до уровня нашей «мамаши». Но сейчас эта черта мешает тебе просто хотя бы выговориться… Наконец, с тяжёлым вздохом и рваным всхлипом его прорвало:       — Этот… ну, её новый… всё лез ко мне. Я сразу что-то заподозрил, даже ей сказал… Зря только: она сперва ржала как полоумная, а потом вдруг резко озверела и по лицу мне заехала, так что кровь носом пошла. Плевать! Только вот козёл этот всё видел и понял, что теперь уж точно можно со мной не церемониться! Я из дома ушёл, ночевал, где придется. Только на улице мне тоже… ну нельзя мне и там больше показываться… вообще. Короче, пришлось домой вернуться. А он меня сразу с порога сцапал, руку заломил, в комнату отволок… лицом в диван вдавил… больно, из носа кровь опять – у меня теперь всё время так… дышать нечем… Но я всё равно вопил, так вопил что было мочи! Только ему от этого, вроде как… пёрло его, короче… Тогда я перестал кричать и только дышать ровно пытался, и… ну, соображал, в общем. Притворился, что сдался, и больше не дёргался. А когда он отстранился, чтоб… ш-ширинку себе расстегнуть, я как двинул ему промеж ног пяткой! Так боялся, что промажу! Но попал! А потом ещё и ещё… Он пока ползал – я на кухню, нож схватил… Он… подниматься начал, с трудом, а в глазах такое… меня всего колотило! И тут соседка, ну Нина Федосеевна, через дверь закричала, что милицию вызовет, если шуметь не перестанем. Он на меня оскалился, а потом говорит: «Я тебя всё равно т-трахну, сучок! Не сейчас, но потом обязательно, понял?! Ты у меня ещё кровью срать буде…» Вик! Он вернётся! Скоро, очень скоро! А ей плевать – сам знаешь. Хорошо хоть сейчас тебе позвонить дала! Я бы из дома навсегда ушёл, только на улице… там… мне тоже больше ну никак нельзя. Вик, я лучше сдохну! Не могу больше… не могу…       — Сашенька… — я не узнал собственного голоса, да и вообще не сразу понял, что заговорил. — Сашенька, прости… прости меня – я должен был быстрее… Почему ты мне раньше… Чёрт!.. Ладно, это всё потом! Не плачь, малыш, не сейчас, хорошо?!       — Да, — ответил братик, всё ещё шмыгая носом, но уже окрепшим голосом.       — Умничка. А теперь давай беги в комнату и собери вещи. Только не шмотки – лишь то, ну... что важно для тебя лично, чем-то ценно, понял? Ты там больше не останешься и больше никогда туда не вернёшься, понимаешь?! Справишься по-быстрому?       — Да!       — Отлично, малыш! Давай бегом, а я пока на линии зависну.       Так он и сделал, мой мальчик, – побежал. Снова стало оглушительно тихо. До меня как-то невнятно стало доходить ощущение физической боли. Без особого энтузиазма я прислушался к собственному телу. Шея – по всей длине вплоть до самой ключицы – вся пульсировала и горела. Рассеянно призадумавшись, посмотрел на кисть левой руки: под ногтями обнаружились стружки кожи с кровавыми вкраплениями. Смутно припоминалось, как пальцы медленно процарапывали себе дорожку от челюсти до плеча… а потом снова, и снова, и снова… чтобы хоть что-то делать, пока слушаешь такое!       Я потерялся во времени и пространстве и очухался, только заслышав торопливые шаги и частое дыхание в трубке.       — Вик, я всё!       — Молодчинка! А теперь просто уйди оттуда. С «этой» не разговаривай – ни слова! Спокойно выходи и иди к школе. Скамейку под ивой там ещё не раздолбали? Неважно – будь где-то возле. Дину Николаевну помнишь? Учительницу? Классной моей была? Вот сиди и жди её. Ладно? Потерпи ещё чуточку, и всё наладится. Я тебя люблю, братишка, только тебя и люблю! Давай, иди!       — Я тебя тоже, — и его взволнованный шёпот оборвали телефонные гудки.       Я медленно опустил руку с зажатой в ней мобилой. Это простое действие аукнулось резкой болью в мышцах, спазмированных нервным напряжением. Но боль сейчас была кстати – отрезвила, а то я было собрался на сопли изойти. Протерев влажный от пота дисплей об обивку дивана, за считаные секунды нашёл нужный номер.       Дина Николаевна. Я точно знал: за помощью к ней я смогу обратиться только один-единственный раз, но зато – железно. Жёсткая, даже грубая, а за многие годы педагогической практики уже порядком возненавидевшая своих подопечных, но неизменно – справедливая. Именно она вовремя подметила, как я, раздолбай и безотцовщина в рваных портках, решительно переменился и взялся за ум. Тогда она настропалила всех преподов заниматься со мной дополнительно, за то же взялась и сама, нещадно щёлкая по лбу пластиковой линейкой за малейший косяк. К счастью, природа меня извилинами не обделила, так что дело, сдвинувшись с мёртвой точки, пошло на лад, и я нагнал упущенный материал.       Собственно, в итоге я только и делал, что либо занимался учёбой, либо возился с братишкой. Бегом бежал из школы, дома баррикадировал дверь в нашу с Сашенькой комнату и читал вслух всё заданное и сверх того. Гро-омко так читал, чтобы суметь перекрыть пьяный мат и прочие непотребства, творящиеся в квартире. Таким манером я сперва подтянулся, затем вышел в хорошисты, а там уж стал претендовать и на отличника.       Отдушиной бесконечной зубрёжке был только братик. Приятные хлопоты: покормить Сашеньку, поиграть с ним, искупать, приласкать и уложить спать себе под бочок. Отдельную кровать для Сашеньки никто покупать и не собирался, хотя и будь она – всё равно ложились бы вместе. Так я мог успеть прикрыть ладонями ему ушки и не позволить разбудить его внезапным полуночным разборкам между «этой» и её очередным «кавалером». Что до меня, то даже и не знаю, как бы засыпа́л тогда со всей этой нервной перегрузкой, если бы не тихое сопение маленького комочка рядом.       К моим четырнадцати «эта» практически окончательно забила на нас как на детей. О себе я особо не беспокоился, но когда Сашенька в очередной раз остался голодным, пошёл искать подработку. Конечно, ничего кроме разгрузочно-погрузочной работы я найти не смог. Тогда-то и начал образовываться на крепком от природы теле жилистый мышечный каркас, которому впоследствии завидовали одноклассники и позже однокурсники, наивно полагая, что это заслуга платных качалок. Но отразиться дополнительной нагрузке на учёбе я не позволил. Мало того, олимпиады, конкурсы, соревнования – я не пропускал почти ничего и почти везде занимал не ниже третьего места.       К выпускному классу я тянул на золотую медаль. И тут настал час икс – областная олимпиада, где победителям в качестве призов предоставлялись бюджетные места в госвузах Питера и Москвы. Список претендентов от нашей школы тут же заполнился именами блатных деток, меня же отшили сходу. Тогда Дина Николаевна устроила директору форменный разнос на грани ментальной кастрации без помощи анестезии и добилась-таки моего участия… Когда объявили результат, согласно которому я вошёл в пятёрку призёров, я попросту сполз по стеночке и впервые в жизни потерял сознание.       А потом произошло то, после чего моя «мамаша» окончательно стала для меня не более чем «этой». Узнав о представившейся мне возможности бесплатно получить высшее в Питере, она скривила рот в гадской усмешке и выдала: «Значит, попрёшься туда пешком. Или нет, иди блядовать – глядишь, насосёшь себе на плацкартный билетик!» И, давясь от истеричного смеха, кинула мне в удаляющуюся ссутулившуюся спину: «Слышь, Витюнь?! Ты главное после отсоса глотай – больше заработаешь!»       Дина Николаевна на такую новость нахмурилась, но не удивилась, сказала только коротко: «Ладно» — и решительно направилась в кабинет директора. А на следующий день в каждом классе из уст соответствующих им классных руководителей прозвучала просьба добровольно, анонимно и по мере возможностей сдать денег на мою поездку и первичное проживание. Не полагаясь на добросовестность коллег, Дина Николаевна также сделала рейд по классам лично. В свойственной ей лобовой манере общаться она неслабо так проехалась по мозгам разновозрастным школярам. К примеру, разъяснила, что любой из них мог бы оказаться на моём месте, если бы и их родители оказались ублюдками и мразью. И что вряд ли на моём месте они бы так рогом землю рыли, а скорее всего уже бы срок в колонии для малолетних накручивали. Одним словом – пусть не жмотятся!       На тот момент собранная сумма денег показалась мне астрономической! А некоторые сердобольные родители даже кое-что и из одежды и продуктов передали. Я тогда от сердца всех благодарил, а Дине Николаевне руку поцеловал, получив за это от неё щедрую затрещину.       В день отъезда мы с Сашенькой часов за шесть раньше нужного на вокзал отправились. Просто в зале ожидания было куда комфортнее проводить прощальные часы, чем «дома». Помню, как мысленно молил время совершить для нас персональное чудо и замедлиться хоть на чуть-чуть. Помню, как то сжимал его влажную ладошку, то, наоборот, расправлял на своей, проводя по каждому пальчику… впихивал ему в ротик и в уже оттопыренные карманы разные вкусности из переданных мне в дорогу, а у самого даже слюна становилась горькой при мысли, что всё равно впрок не накормлю.       А ещё я говорил – много, почти без остановки. Говорил, что это он спас меня от того, что я не деградировал до уровня тупой обдолбанной твари и не стал расходным материалом улиц и подворотен. Рассказал, как, увидев его, сморщенного беззащитного лягушонка, только привезённого из роддома, я буквально физически ощутил, будто сердце моё чуть не вдвое увеличилось в размерах, так что даже рёбра вширь раздвинуло. А потом он ещё грудничком уже как-то понял, что рассчитывать на «эту» ему не следует, и почти перестал плакать. Одновременно с этим он научился улыбаться, но дарил это чудо лишь мне, единственному. И только с его появлением в моей жизни мне стало, кого любить и кем быть любимым, в ком нуждаться и кому быть нужным. Существование впервые обрело смысл, в нём появилась цель – выбраться из этого дерьма самому, чтобы получить возможность вытащить его. А значит, надо было и надо будет впредь учиться и пробиваться в жизни головой…       Сашенька молчал, медленно, но послушно жевал всё, что я ему пихал. Его серые, как сталь, глаза обволакивали слёзы, но ни одной из них он не позволил скатиться вниз по щеке. Он терпел. Терпел, чтобы и я стерпел и смог уехать… Как же это страшно, когда ребёнку приходится стать столь жертвенным и мудрым…       С подножки готовящегося к отправке поезда я заезженной пластинкой повторял: «Я тебя заберу! Ты, главное, продержись!..» Прилипнув к окну уже удаляющегося вагона, увидел, как на перроне мой мальчик словно подкошенный рухнул на коленки…       Я замычал от боли и горечи в груди, которые всегда сопровождали эти, как, впрочем, и многие другие воспоминания юности. И тут же шмякнул себя по лбу. Едрись оно всё конём! Сколько я уже так сижу?! Нашел время мемуарить, дурья башка!       Разблокировав ушедший в дежурку сотовый, тут же стал звонить по уже выбранному в контактах номеру. Гудок, второй, третий… вот когда время умеет застыть – когда нахрен не надо! Я чего только не успел себе надумать: и что с, уже пенсионеркой, Диной Николаевной удар приключился, и что её какой-нибудь недоделанный пиянёр взялся через дорогу перевести, да так и не перевёл… Дьявол, а что если с ней действительно что-то случилось?! Мне ведь даже больше некому позвонить! Если и были у нас в этом городе ещё родственники, я о них ничего не знал – «этой» они точно брезговали, а мы с Сашенькой… так, в подоле принесённые.       — Алло!       — Дина Николаевна! Как я рад, что вас застал! Это я, Виктор Фаустов!       — Да поняла уже, не бузи! По делу давай!       — Дина Николаевна, спасайте! Я понимаю, что это наглёж, но, золотая вы моя, больше не к кому обратиться, вы же знаете! Сашенька сейчас уже должен быть рядом со школой. А домой ему никак нельзя возвращаться – это для него опасно. Очень опасно, по-настоящему! Понимаете?! Так вот, его надо куда-то пристроить, чтоб он не на улице был до моего приезда. А я первым же поездом выезжаю! И сразу «эту» к нотариусу и прочим – опеку оформлять, чтоб с собою в Питер забрать навсегда. Вот. Поможете?       — Так, — после недолгой паузы ответила она, — всё с вами ясно. К себе не возьму – это без вариантов. Ну а так – пристрою. Знаю одну женщину из соседнего подъезда. Внук у неё как раз недавно на курорт укатил, так что комната свободная есть. Я за вас, мальчики, поручусь, а от твоего имени денег посулю, знаю – ты не обидишь. Так что не пропадёт твой Сашка. Да и сам потом с ним перекантуешься у неё, пока с документами не разберёшься. Завтра же я по старым связям начну решать вопрос с его школьными бумажками. Всё. Отбой, Витька!       Я послушал ещё гудки и, усмехнувшись, нажал на сброс. Вот она, Дина Николаевна, в действии. Не то что лишних – вообще никаких сантиментов. Зато всё чётко, ясно и железно!       Так. Теперь следовало сделать ещё один важный звонок. Дмитрий Васильевич. Не просто шеф, а второй по счёту после учительницы человек, давший мне путёвку в жизнь. В ту пору, когда я был на четвёртом курсе, он планировал расширение своей фирмы и подбирал будущих сотрудников. Совершенно проигнорировав тех, кого ему втюхивали по протекции, прошёлся по институтам в поисках перспективных студентов.       Собеседований и последовавших за ними предложений о потенциальной работе у меня уже было немало – всё-таки один из лучших на курсе. А со сколькими студентами он уже успел побеседовать и скольких ещё планировал после меня принять, я не знаю до сих пор. Но то, что наш диалог практически сразу как по нотам отличной песни пошёл, – это факт. Возможно, многих напрягала его манера тестирования предполагаемого работника, меня же, наоборот, бодрила и даже вызывала доверие. Беседуя, он словно бы выходил на шаткий, подвешенный над пропастью мостик и делал несколько уверенных шагов, а потом наблюдал, сдюжит ли его оппонент, двинется ли навстречу. А когда мы дошли до стандартного вопроса о том, что работай, мол, я на его фирме, то почему и с какой целью, – я сам себя удивил ответом. В том смысле, что ранее всем отвечал практически отрепетированной, продуманной и взвешенной речью, составленной по всем правилам психологии, этики и менеджмента. А ему я возьми да и выдай на гора про алкоголичку-мамашу, про единокровного младшего братишку и о том, как не то что карьеру ради него делать буду – землю, если понадобится, буду жрать!       Он слушал, не перебивая, почти не мигая, глядя мне в глаза. А когда я умолк, захлопнул папку с вопросником и сказал: «Пошли-ка под пивко с закусем мне всё поподробнее обрисуешь». И я обрисовал. И дело далеко не в пиве – я не малахольный, особо не пьянею, хотя и голодный был как всегда, а в том, что я вообще впервые так подробно кому-либо всё это рассказывал. Собственно, впервые и испытал подобную потребность. Каким-то образом был абсолютно уверен, что ему не только можно, но даже нужно всё рассказать. Под конец я слегка охрип от столь долгого монолога, а в горле засел горестный ком. Дмитрий какое-то время еще переваривал мою повесть, а потом выдал:       — Ладно, Витька, можешь уже начинать звать меня «папой». В том смысле, что фирма моя – моё детище и я тебя на ней женю. А будет это так. Из-за расширения у меня каждый рубль при деле, но чего-нибудь перекрою да выкрою. Думаю, как раз к твоему выпуску успею прикупить небольшую квартирку, оформлю её на твоё имя, а с тобою мы заключим грамотный контрактик – брачный договор, так сказать. Будешь работать и возвращать помаленьку. И так будет тебе, где прописаться и жить, а потом куда и малька своего забрать. Ясен план?       Так как я от изумления рот во всю ширь проветривал, то только и смог, что закивать, словно болванчик, в ответ.       — Отлично. Можешь считать, что ты уже на меня работаешь. На днях и делишки кое-какие тебе скину. Не за бесплатно – деньжат подкину. Но экономить даже и не думай! Мне нужно, чтоб ещё до официального вливания в мой дружный коллектив ты приобрёл презентабельный вид. А конкретно, чтобы помимо сухих мышц на твоём теле появилась бы здоровая прослойка сальца, причёска чтоб стильная и мося чтоб холёная – ясно? Ну и приоденься, а то я сейчас даже побаиваюсь: одно твоё неловкое движение – и послышится характерный треск, за которым последует внеплановый стриптиз!       Он беззлобно рассмеялся, глядя, как я зарделся аки маков цвет.       — Только не обижайся – это так, подъебон light version. Но в остальном всё серьёзно. Нам с тобой надо будет нередко контачить с денежными людьми, а они зачастую народ брезгливый и мнительный. Их твоя жизненная драма не растрогает, а испугает – шарахаться будут, словно ты можешь заразить их своими личными бедами. А вот когда перед ними маячат ребятки а-ля «total comme il faut», их булки пребывают в максимальной степени расслабленности. В свою очередь, отток крови от разжатых булок способствует её притоку к сосудам головного мозга и насыщению последнего кислородом. В результате данные индивиды начинают сносно шурупить и становятся хоть в какой-то степени годными к бизнес-сотрудничеству. Ясно?       Я согласно кивал.       — Ещё вопросы есть?       — Мне бы съездить, повидаться за столько лет… — я замолчал, увидев отрицательное мотание головой.       — Прости, зятёк, но так ты разобьёшь серденько моей ненаглядной дочурке. Её расширение – подтверждение того, что я таки пью шампанское, а соответственно – рискую. А тут ещё и незапланированные расходы в связи с тобой. Так что давай – жри землю, как и заявлял! Мы с тобой теперь в одной лодке – лови весло, «сынок»! Я тебя уже сейчас работой завалю, плюс сессии, плюс экзамены. А как одипломишься, сразу начнёшь батрачить без продыху и практически без выходных. Как долго это продлится, будет отчасти зависеть и от твоих отдачи и стараний, но на годик можешь рассчитывать смело. Ну а там, если выплывем и выберемся на столь желанную твердь земную, саундтрек сменится и зазвучит преимущественно в мажоре. И тогда уж хватит сиськи мять – езжай и забирай свою кровинку. И отпущу, и помогу, и поддержу. Усёк?       Собственно, так всё и получилось. Чуть меньше года я пахал бурлаком, как и другие сотрудники, отобранные лично шефом. И сам он был рядом с нами, в той же упряжи. Но усилия стоили того: моя «суженая» окрепла и заматерела. И месяца ещё не минуло с тех пор, как все мы стали спать более чем шесть часов в сутки, успевать поесть и наконец выкраивать время на личные дела и заботы. За этот период мы с Дмитрием стали близкими приятелями в той степени, когда и в рабочей обстановке могли незаметно для себя перейти на «ты», не заморачиваясь с отчествами.       — Дима! Не разбудил? — спросил я у босса, поднявшего трубку после пятого гудка.       — Привет, Витёк! Нормально. Чего звонишь?       — Шеф… знаю, мы договаривались, что только через пару недель, но теперь просто необходимо форсировать… Мне нужно немедленно поехать и забрать брата! Там… та-ам тако-ое! — против воли я дал голосом петуха и поперхнулся.       Каждый раз, когда я говорил с Дмитрием, это как… нет, не как с отцом – слишком он для этого молод, как со старшим братом, что ли. Одним словом, при разговоре с ним я всегда терял жёсткий контроль над эмоциями и был редкостно, по сравнению с другими, откровенен.       — Та-а-ак, чую бодрящие нотки напалма! Я уяснил, Викто́р! Давай, вали к братише – я прикрою. И это… расходы за счёт заведения, усёк?! Я всё покрою, не парься. Если для смазывания шестерёнок, особенно с целью повышения их КПД, понадобится лавэ – давай сколько просят, не задумывайся! Ну и вообще, если что – я на связи, звони. Сейчас есть в чём-либо трабла?       — Не, всё в кружевах и пастельных тонах, — ответил я, цветя и благоухая в радостной благодарности.       — Вот и заебца! Ну, попутного ветра! Жду вашего возвращения!       Потом был звонок на вокзал – забронировал билет. Лишь после этого я позволил себе откинуться на спинку дивана, но, будучи переполненным далеко не позитивными эмоциями, не удержался и ткнул кулаком ни в чём не повинную мягкую мебель под собой. С неделю назад купил этот раскладной диван. Всё шлялся по магазину, выбирал, плюхался и пружинил задом, проверяя на мягкость и упругость, заботясь, чтоб Сашеньке потом удобно было спать… Долбоёб, нашёл, о чём заботиться! Надо было забирать братишку при первом же спаде горячки на работе! И фиг с ним, что в квартире тогда и сесть не на что было! Вот тебе, Витюня, стульчики, шкафчики, диванчики, кроватки, за которые Сашенька чуть было не расплатился физическим и психическим здоровьем!       Я покосился на брошенный завтрак и еле подавил приступ тошноты. То, что Сашенька питаться будет раз через раз, это я знал заранее, но что ему на улице придется ночевать, да ещё и частенько… Как я такое допустил?! Нет, ещё неделю назад шеф не отпустил бы меня, но я всё равно должен был хоть что-то… бля-ааа!.. От начала внутреннего апокалипсиса с его квартетом всадников меня спасло поджимающее время.       Собрался быстро. Почти всё и так уже было подготовлено – я планировал забирать Сашеньку в конце этого месяца. Предвкушая радостное событие, я не мог удержаться от того, чтобы с любовной тщательностью не укладывать, не запаковывать почти всё, что может понадобиться.       Итак – в путь!