Сашенька

      Дорога была волнительно-томительной. Я всё ещё не мог поверить, что еду к нему! Скоро смогу вновь увидеть, обнять и забрать! Забрать, спрятать и защитить! Сколько было мыслей об этом, сколько переживаний и мечтательных планов, сколько раз поднимало с колен и помогало двигаться дальше, когда казалось, что сил уж нет…       Сердце стучало так, что даже майка на груди подёргивалась. Не спалось и не елось – я натуральным образом маялся. Надо было отвлечься или на чём-то сконцентрироваться. Решил потешить себя одним из любимых мною размышлений о том, как теперь может выглядеть Сашенька. Какого роста? Наверное, всё же ниже меня… он всегда был таким тонкокостным, почти изящным, ещё и «эта» его толком не кормила – как тут в рост пойти?!       А волосы? Интересно, они остались такими же необычными? Прямые, густые, тёмно-русые, они весьма специфично выгорали на солнце, плавно переходя в пепельный, который на концах выцветал до серебристо-белого. Какое удовольствие я получал, зарываясь пятернёй в эти шелковистые, искрящиеся пряди! И чем длиннее отрастали волосы, тем богаче становилась гамма оттенков.       А вот «эта» его волосы ненавидела и мстительно стремилась не просто остричь, а буквально оболванить малыша! Я отчаянно запрещал ей это делать, тем паче что отлично знал причину её неприязни. Они символично от противного напоминали ей того, кого она упустила…       Дядя Валера. Дядя Валера был отличный мужик! Как он, дальнобойщик, познакомился с «этой» – я без труда догадываюсь. Невероятной удачей, да что там – чудом было то, что он и дальше продолжил с ней встречаться, а потом даже перебрался жить к нам, возвращаясь из поездок. А когда «эта» заявила, что «залетела», счастливо улыбнулся и твёрдо сказал: «Рожай – я от своей роднуши не отказываюсь!»       Последующие девять месяцев были первыми и последними – единственными месяцами, когда моё детство было детством! Дядя Валера на тот период стал мне отчимом – во всех положительных и только положительных аспектах этого статуса. И ещё ему почти удалось невозможное – «эта» вела себя как хозяюшка, и дома было чисто, сытно, даже уютно.       А потом родилось моё личное счастье… И вскоре я остался единственным, кто радовался его появлению на свет. Хотя черты у младенцев ещё очень размыты и неясны, но всё равно – это уже личико маленькой будущей личности со всеми нюансами индивидуальности…       Не знаю, благодаря ли Сашеньке или же я всегда был толерантен и непредвзят во взглядах, но мне очень нравятся люди смешанных кровей. Только малограмотные бюргеры на заре евгеники да современные узколобые неофашисты, прикрывающие собственную малодушную злобу квазизаботой о «чистоте породы», могли и могут верить в побасенки про «арийское превосходство». При этом даже чукчи, над наивной якобы недалёкостью которых так любили угорать в советских анекдотах, и то были в курсе генетической деградации «застоявшейся крови» и непременно зазывали русских геологов в чумы к своим дочерям и жёнам.       Не знаю, да и никогда не узнаю состава и пропорций того специфического коктейля генов, который достался в наследство Сашеньке, но вышел он просто замечательный! На первый беглый взгляд он мог показаться кому-то, что называется, «русаком». Но чуть больше внимания к деталям – и сразу можно заметить, что классическая славянская внешность претерпела весьма удачные модификации. Например, кожа: она казалась светлой, но стоило поднести свою руку к его – и разница становилась очевидной. Я на его фоне, особенно в зимнее время, был вроде бледной личинки. Его же словно мягко укутывал лёгкий загар, который может подарить только стоическое солнышко севера.       А глаза?! Это вообще отдельная статья. Серо-стальные. Ресницы, густые и длинные, тёмные у основания, делали крутой вираж вверх, к концу которого становились совершенно прозрачными. Но более всего завораживала меня форма глаз: по-европейски большие, но натурально лисьего разреза. Как-то бродя по просторам инета, я случайно наткнулся на фото белой с серой опушкой лисички. И тут же поместил изображение на рабочий стол компа – до того сильны были ассоциации с Сашенькой. Аккуратненькая острая мордочка лисички напоминала мне чуть по-азиатски выступающие скулы и заострённый подбородочек братишки. Ну и конечно, волосы – настоящий северный лисёнок.       Ни капельки, ни единой чёрточкой Сашенька не походил ни на мать, ни на старшего брата. Естественно предположить, что он всецело пошёл в своего отца. Но при таком раскладе им точно был не дядя Валера. Можно было бы сослаться на причуды генетики. Но из фраз, брошенных во время его разборок с «этой», я понял, что Валерий в курсе, кто настоящий отец Сашеньки. Ему запомнился юный парнишка примечательной внешности, встреченный лишь единожды в кафешке при заправке, где они вместе остановились перекусить… «На толчке ты его, что ль, успела оприходовать?!»       Надо отдать должное Валерию. Перед отъездом он на свои деньги купил и заставил нашу с Сашенькой комнату подгузниками и различными средствами детской гигиены, бельишком и одеждой на вырост. А ещё – детское питание и смеси: «эта» и двух месяцев грудью не покормила. Прощаясь, он вложил мне в одну руку пару брошюр по уходу за детьми, а вторую крепко пожал со словами: «Крепись, Витя, теперь ты здесь за мужика остаёшься. Саньку береги – он ни в чём не виноват и за мать-суку не в ответе». Отпустив мою руку, он пошёл на выход. Брошюры полетели на пол, а сам я рванул за Валерой. Догнал, обхватил со спины руками, прижался и что было сил вцепился пальцами в одежду. Он остановился. Я готов был что угодно сделать – лишь бы он остался! И не только из-за того, что он почти на год заменил мне отца, которого я никогда не видел: я до жути боялся за Сашеньку и очень хотел, чтобы о нём позаботился этот сильный и надёжный мужчина. Не знаю, сколько мы так простояли, но тут дядя Валера взвыл как раненый бык, оторвал от себя мои руки и, чуть не плача, прокричал:       — Да не цепляйся ты за меня, мало́й! Я жить хочу, понимаешь?! Жить! Я двадцать лет за баранкой – за ней и помру! Почти ничего, кроме работы, не видал! Так что я имею право хотя б на то, чтоб у меня была нормальная баба! И на то, чтоб были дети – мои дети! – от этой бабы! Я что, блядь, так много от жизни прошу?!       И, растормошив самого себя этой тирадой, он ушёл навсегда…       Прошедшая мимо по проходу вагона девушка бросила на меня короткий, но полный удивления и любопытства взгляд. Только после этого до меня дошло, что я стою и беззвучно развожу сырость. Вот тебе и отвлёкся…       Я первым сошёл с поезда, ведь ещё минут за сорок до прибытия торчал в тамбуре у дверей, был уверен: Сашенька будет меня встречать. Так что, едва ступив на перрон, стал энергично вертеть головой по сторонам. Но как следует оглядеться мне мешала приличная толпа встречающих. Не отягощённые излишней культурностью земляки бодро топтались по моим кроссовкам, видимо планируя соорудить из них ласты. Эх, Питер, милый, расслабил ты меня! А когда внушительно увесистая тётка сперва ткнула меня локтем в бок, а следом больно съездила по щиколотке колесиком багажной тележки, я окончательно сдался и решил в целях безопасности примоститься у стен вокзального здания.       Не без труда достигнув островка относительного спокойствия и скинув багаж к ногам, вновь вытянул шею и задрал повыше подбородок, прочёсывая взглядом людскую толчею. И тут… мгновенно поднырнув под моими руками, другие – чуть смуглые, тонковатые, но крепкие руки заключили меня в кольцо. В мои ноги, бёдра и спину буквально вжалось горячее угловато-твердое тело. И за считаные секунды выше уровня лопаток на моей футболке образовалось жаркое и чуть влажное пятно от частого дыхания, вырывающегося из прижатых к ней губ…       Я же, наоборот, дышать перестал. Мои рёбра сжимали с чрезмерным рвением, но я не желал ослабления хватки и накрыл руки братика своими. Сердце билось сильно, до боли, но удары, словно анестезия, сопровождала сладко-горькая истома. Так мы и стояли, упиваясь ощущениями столь долгожданного воссоединения…       Встречающие уже поразобрали своих прибывших, наобнимали и нацеловали и, словно добычу, тащили их прочь от вокзала в свои дома. Наша же неподвижность, видимо, всех несколько удивляла и сбивала с толку, так что они не отказывали себе в удовольствии походя вдоволь попялиться на нас. А я просто закрыл глаза – пусть думают что хотят…       Через некоторое время моё сознание всё же не смогло не отметить две детали: на перроне стало окончательно тихо и пусто, а горячее пятно на спине стало по-настоящему мокрым. Слёзы. От этой мысли дёрнуло током. Я тут же схватил его запястья, аккуратно разжал объятья и повернулся.       Глаза… эти стальные глаза… распахнутые, влажные, со слипшимися от слёз ресницами… На какой-то момент я увидел только их и больше ничего. Он заморгал, и только тут я вынырнул из теплого оцепенения и смог рассмотреть его полностью. Ниже почти на голову, как мне и представлялось. Гармоничное и пропорциональное телосложение портила излишняя, болезненная худоба. Выразительные скулы выдаются вперёд острыми пиками из-за впалых щёк. Брови потемнели, но по-прежнему чуть удивлённо вздымаются. Губы, изысканно очерченные, плотные, но всё того же, как в детстве, бледно-розового оттенка. И да – копна почти по плечи отросших волос с присущей им неповторимой гаммой.       Красота в её воплощении… моя красота, для меня, моя личная красота в её понимании и ощущении. Но красота измученная, исхудалая, многострадальная… ну, это я поправлю.       Сашенька чуть качнулся, а я кинулся обнимать его, сжимать, гладить по торчащим лопаткам, загребать в ладони мягкие пряди волос, заполнять всю грудь его запахом, жадно целовать глаза, лоб, подбородок, губы, брови… Всё то же самое я получал в ответ, подсаливая сладость счастья коктейлем общих слез.       Ощущение первичной эмоциональной сытости пришло к нам вместе с ноющей болью в застоявшихся ногах. Тогда мы подобрали багажные сумки и неспешно пошли. Иногда по ходу движения его плечо мягко врезалось в моё предплечье, отчего мы оба начинали улыбаться ещё шире…       Так мы дошли до школы и, не сговариваясь, решили сделать маленький привал у целой таки скамейки под ивой. Присев, я сразу обнял Сашеньку за плечи. Подступивший тёплый вечер, полный чуть терпких запахов, мягко баюкал наши всклокоченные нервы. Сашенька, ласково улыбаясь, взглянул на меня снизу вверх, и я с удовольствием полюбовался на задранные внешние уголки его глаз. Красотища!       Забавно, но ведь мы до сих пор ни слова вслух не произнесли. Лишь сейчас захотелось прервать это совершенно не напрягавшее молчание и впервые за шесть лет услышать голос Сашеньки, живьём, без телефонных искажений. Вот только с чего начать? Так много всего надо сказать, и так мало из этого способно сейчас собраться в разумную фразу в моей счастливой башке…       — Сашенька… — единственное, что я смог прошептать.       — Вик…       Чёрт, а ведь большего и не надо.