Vertigo / Головокружение

Отходняк накрывает Романа под утро тягучей мутной волной. Синие предрассветные сумерки мерцают и плавятся, стекая по оконному стеклу и замирая, только когда он концентрирует взгляд на одной точке. Горло дерет жгучая, бумажная сухость, Роман долго облизывает губы, но слюны нет, и он слышит только тихий скребущий шорох языка о запекшуюся корочку по контуру рта. Трип закончился несколько часов назад, а вот алкоголь еще тлеет в его крови – медленно, очень медленно – обволакивает желудок, заставляя его урчать от голода, наполняет все тело ноющей ломотой. Разбитый, с неутихающей болью в каждой кости, в каждом суставе, Роман долго ворочается, вжимает себя в сбитую, скомканную постель, и чувствует, как пружины матраса, впиваясь в его живот и бедра, давят все сильнее, наверняка оставляя синяки – рядом с россыпью мелких багровых пятнышек от острых пальцев Питера. Преодолевая подступающую тошноту, он пытается вспомнить, когда ел в последний раз. Вчера? Позавчера? Несколько дней назад? Когда он представляет горячую, шкворчащую на тарелке яичницу с зажаристым беконом, его начинает мутить еще сильнее, как будто тело протестует против еды, одурев от бесконечного алкоголя и приняв его за свое топливо. Роман не хочет закрывать глаза, как бы не свинцовели тяжело его веки: едва он смаргивает, хоть на секунду смеживает слипшиеся ресницы, как его охватывает головокружение, настолько сильное, что внутренности скручивает тугим узлом. Ощущение падения в бесконечно глубокую кроличью нору, из которой он почти смог выбраться. Ноги не слушаются; Роман, сев и спустив их с постели, долго сидит неподвижно, согнувшись, как шарнирная кукла – сплошь изломанные прямые линии – пытается прийти в себя и уверенно прижать босые ступни к полу. Потом отталкивается от кровати и, покачнувшись, встает, тянется к окну; непослушными ватными пальцами скребет по фрамуге, нашаривая щеколду, и, когда ему удается, сбивает костяшку в кровь, пока слепо дергает за металлический язычок. Хлынувший в душную комнатку воздух – как сильно разбавленный джин, пахнет горечью, прозрачно, терпко, и мгновенно насыщает легкие кислородом. Роман дышит, жадно тянет его носом, ртом, как изнуренный жарой пес, и не может оторваться; только спустя несколько минут он охватывает себя руками за плечи – накативший озноб дробной дрожью прокатывается по телу, вынуждая зубы отбивать чечетку. Роман, слабый и вялый, плывет сквозь комнату, как сонная рыба, его ведет единственный инстинкт – поиск тепла. Он должен согреться, чтобы не умереть, чтобы дотянуть до утра сквозь эту мучительную ломку, которая заволокла его. Он тычется в углы, в косяки, ударяясь, но не чувствуя боли, спотыкается о мебель, пока бредет куда-то, переставляя ноги очень медленно, шаг за шагом. Потом достигает цели и падает в чужую постель. Питер не задает вопросов. Он вообще молчалив, когда не видит смысла раскладывать действия на слова. Роман устало сворачивается в позу эмбриона, подтягивая длинные ноги к груди, и Питер, прижавшись сзади, обжигающе жаркий спросонья, гладит его бедра, ледяные плечи, прильнув так близко, что острые позвонки Романа впиваются в его грудь и живот. Дышит в шею, шероховатыми губами касаясь мокрых от холодного пота волос, что-то шепчет – отрывисто, тихо; он сразу понимает, на животном, бессознательном уровне, что Роман пришел не ради секса, и потому сдерживает себя, хотя их близость, как и всегда, заставляет его вспыхивать. Роман невнятно стонет, когда жадные пальцы очерчивают его тазовую косточку, поглаживают низ живота, спускаясь к впалому лобку, но так и не притрагиваясь к члену. Постепенно он расслабляется от распаленного, лихорадочного жара, который вливает в него Питер через обнаженную кожу, и проваливается – неровно, рывками – в тяжелую, темную, спокойную дремоту. Он даже не успевает пожалеть о том, что оставляет Питеру пару часов бессонной ночи; смутно, безотчетно испытывает благодарность за то, что тот не стал настаивать, и, как согретый цветок, принесенный с холода, постепенно раскрывается, меняет позу с защитной на разнеженную, умиротворенную. Роман вздрагивает, когда между бедер мягко проскальзывает чужой член, оказывается плотно зажатым между ними, шелковыми, прохладными, но не просыпается от этого. Питер кусает губы, чтобы не застонать, но осаживает себя – он не возьмет беззащитного, измученного Романа через насилие. Он сторожит чужой сон, чутко, как животное, прислушивается к мерному дыханию того, кто спит, дрожа у него в объятиях, по-детски охватив губами костяшку согнутого пальца, посасывая кожу, содранную до крови. Питер знает одно: он не отпустит Романа сейчас. Особенно сейчас. Ночь окутывает их, головокружительно долгая ночь на грани между явью и сном, и утро должно принести желанное облегчение - по крайней мере, Питеру хочется в это верить. Они продержатся до рассвета. Они смогут.