Выстрел

Сорок пятый калибр, незамысловатая гравировка и тяжесть, тяжесть такая особенная, неизмеримая. Тяжесть всего мироздания, собственного бремени и выбора, вычерченного на стенках рассудка, комнаты, в которой мысли в хаосе рассыпались по полу. Тяжесть принятого решения идти до конца. Дуло смотрит чиновнику с прилизанными сальными волосами прямо в лоб, взмокший от испарины, от страха перед неизбежным, и во взгляде у него отсутствие, почти принятие, как перед несущимся ураганом. Неро кажется, что ещё секунда, и кто-то непременно одёрнет его за плечо, тряхнёт слегка, лишая происходящее нереальности. Неро хочется, чтобы это был Ви. Но Ви здесь нет. Ви – совокупность колких взглядов, выпирающих из-под одежды ключиц, пухлых губ и татуировок, вот здесь, между лопаток, знаешь, что она означает, Неро? Дотронься. Давай, не бойся, чернила не кусаются. Коснись меня, Неро. К о с н и с ь. Ви – рычаг давления. Причина сделать шаг под гул толпы. Жаждущей отмщения и крови. Больше не сопляки с бессмысленными беспорядками в городе, а настоящие воины, двигают революцию, втирают какую-то дичь и смотрят, в диком восторге смотрят на Неро в ожидании выстрела. Вблизи чиновник кажется обычным. Все люди теперь на таком расстоянии и с такого обзора кажутся обычными, одинаковыми, незамысловатое лицо без эмоций, бессмысленная картинка перед глазами, пустая, выброси – и не заметишь, не почувствуешь ничего. Поставленный на колени человек – ступенька к их цели. Неро понимает. Знает. Нужно идти, главное сделать первый шаг. Как когда учишься кататься на велосипеде. Достаточно только начать. Попробовать. Ты, главное, ничего не бойся, Неро. Жми на педали, смотри вперёд. Не на велосипед, не на колёса, а вперёд – туда, куда едешь. Он обрадовался так сильно, что получилось, ПОЛУЧИЛОСЬ, детское чувство, ни с чем несравнимое чувство радости. Захотелось поделиться с Ви, они ведь всем делились, Неро обернулся, потерял управление и упал. Успел заметить, как за долю секунды выражение на лице Ви переменилось, вспышкой, рваной и мгновенной – от восторга до испуга. Всего за мгновение. За один шаг до цели. Щелчок. Снятие с предохранителя. Палец опускается на курок, ложится медленно, кожа липнет к металлу, ладони взмокли, и где-то в пояснице, затем выше, ноют мышцы, затекают от напряжения. Что он делает? Что он делает здесь? Тебя просто пристрелят. Неро, тебя убьют. Хочешь шагнуть с обрыва? Что ты сделаешь с этим городом, Неро? Кровь отходит от лица, звон в ушах становится раздражающим, нестерпимым, мешает услышать, мешает думать, мешает, мешает, мешает, звон голоса. Голоса Ви, расслабленного, с интонацией я-говорю-и-вальсирую-одновременно, но глаза смотрят устало, вымученно, смотрят в последний раз. Что ты сделаешь с этим городом, Неро? – Сейчас? Ты хочешь, чтобы я остановился с е й ч а с? Власти думают, что мы просто кучка взбесившихся детишек, – Неро сжимает кулаки, всего себя сжимает, каждый нерв, каждую мышцу и вену, взгляд Ви отведён в сторону, но Неро чувствует его, чувствует, как он льётся по нутру бензином, и где-то должна быть спичка, – но завтра, на площади, мы заставим их услышать нас, мы заставим весь Анклав услышать нас! – Взбесившимся ребёнком тебя считает Данте, а власти считают вас повстанческой группировкой. Заставите услышать? Вас просто перестреляют, – большим пальцем Ви наглаживает корешок своей книги, медленно, машинально, и Неро не может перестать смотреть, следить. Упоминание Данте – удар под дых. Неро хмурится, кулаки сжимает с силой, сглатывает, рефлекторно, без слюны, только мышцы об мышцы трутся внутри, сухие и царапающиеся, как наждачная бумага. В тот разговор Неро погорячился. Погорячился. П о г о р я ч и л с я. Вышел из себя и сгорел. Вергилий – его отец, а Данте скрывал правду, знал, всё это время знал, когда предложил потренироваться и каждый сраный раз, приходя со своей вонючей пиццей. Семейные разборки – не моё, пацан. Мы сблизились раньше, чем я догадался. Я бы и не догадался, не будь ты таким вспыльчивым, белобрысым и тупым – родство на лицо. Данте – наставник, временами бесит, но иногда смотришь и ухмыляешься в ответ, и пицца у него не так уж и воняет. Да и сам он, наверное, когда побреется, вот только подумай, Неро, как я должен был сказать тебе, что, здравствуй, помнишь того мужика, который в игре регулярно надирал тебе задницу, а теперь твой начальник? Так вот, он, оказывается, ещё и твой батя. А я дядя. Добро пожаловать в семью. Или ты думаешь, что я бате твоему сказал, мол, братишка, я тут тебе сына нашёл, если бы мужики умели рожать, я бы решил, что он наш общий? Думаешь, всё так просто? Нет. Нет, блять, теперь уже не просто. Теперь Неро – сын человека из верхов Анклава, такого же, как те ублюдки, против власти которых он со своими людьми мутит революцию, ничего больше не будет просто. – Неро, тебя убьют, – Ви произносит слишком легко фразу, которая его, наверное, ломает изнутри, добавляя твёрже: – Тебя и твоих людей. И пусть. Плевать. Этот город с изжившими себя правилами не оставляет им другого выбора. Ты либо богат, либо подчинён богатыми, и назад дороги нет, в трущобы им не уйти, Неро не может вернуться к Кирие, он не может, не может, ничего в этом долбанном городе не может, и забрать её сюда не может, потому что ад, он везде, он внутри. – Я и мои люди знаем, на что идём. – И к этому ты стремишься? – Ви подскакивает с кресла, шаг вперёд, обходя журнальный столик и останавливаясь почти нос к носу, так близко, что чувствуется тепло кожи, дыхание и горечь в голосе оглушающим звоном. – Это и есть твой план? Что ты сделаешь с этим городом, Неро? Умрёшь просто так за слова, которые никто не услышит? Где-то должна быть спичка, чтобы сгореть дотла. Пальцы ищут тепла, сжимают плечи Ви, крепче, словно в страхе – он уйдёт сейчас, он сделает это, выжжет всё, что осталось, и уйдёт, не обернётся, не посмотрит. – Я не собираюсь подыхать на площади, Ви, поверь мне. Поверь в него. Пожалуйста. Ви колеблется, губу прикусывает и там, в глазах у него, может, ещё под кожей, ядовитым насекомым застрял страх, выедает нутро, страх не за себя, за Неро, за его жизнь, за этого идиота, дорогого ему, важного, с юношеским максимализмом и шилом в заднице. – Хочешь шагнуть с обрыва? – не спрашивает, утверждает, будто говорит, я не поддержу тебя в твоём стремлении скоропостижно скончаться во имя высшей цели, Ви говорит уверенно, что-то во взгляде у него меняется, и Неро застывает на месте, пальцы, держащие чужие плечи, немеют, он почти не чувствует их. Ви улыбается. Говорит: – Я буду тем, кто тебя вытащит. Данте силком затаскивает Неро в фургон Нико. Кричит: – Гони! И Нико вдавливает в пол педаль газа, выруливает в тесный переулок, едва не царапая стенами зданий бока фургона. Неро в руках у Данте вырывается, вертится, пытается освободиться из крепкой хватки. Затылком заезжает Данте по подбородку, так сильно, что, по идее, Данте должен лишиться пары зубов, а то и челюсти. – Пусти меня! Данте, сука, ПУСТИ МЕНЯ! Там мои люди! Там Ви, понимаешь?! – Неро кричит, кричит так громко, что заходится кашлем, давясь отсутствием воздуха в лёгких, давясь собой, своим чувством всепоглощающего отчаяния, потому что поздно, ему поздно рваться обратно, поздно спасать Ви, поздно закрывать уши, чтобы не слышать выстрелов и криков, криков умирающих людей. – Ты не можешь ему помочь. Тебя просто пристрелят. Неро не слышит, не хочет слышать, ему нужно убедиться, что Ви жив, что та пуля… Господи. Тошнота застревает комом у горла, давит, душит, тошнота и воспоминание, такое свежее, застрявшее в голове, застывшее, как момент на испорченной плёнке. Не было никакого прощания или последнего вздоха, последнего слова, последнего взгляда, ничего не было, только пуля и мякоть, красная сердцевина, залитая кровью. – Я должен... Там Ви, Данте, он там из-за меня! Я втянул его во всё это! – Уже поздно, тебя просто пристрелят, слышишь? Неро не отвечает, не перестаёт бороться. Дышит надрывно, пальцами с силой сжимает руки Данте, до побелевших костяшек, впиваясь ногтями в кожу, чтобы освободиться. Чтобы вернуться за Ви. Потому что это неправильно. Неправильно оставлять его там, неправильно сбегать, неправильно, неправильно, неправильно. Неправильно увидеть его смерть и жить дальше. Я буду тем, кто тебя вытащит. Что ты сделаешь с этим городом, Неро? – Хочешь умереть у него на руках? Вы же, блять, не Ромео и Джульетта! – Данте, кажется, злится, всё ещё держит парня крепкой хваткой, истеричного ребёнка, допустившего ошибку. Как по щелчку Неро перестаёт сопротивляться, сползая на пол от бессилия и жадно вбирая воздух в лёгкие, захлёбываясь слезами. Молчит навзрыд, давится болью, такой яркой, сильной, почти физической. Они сидят на полу фургона в грохоте ревущего мотора и скрипящих колёс. И гулко бьющегося сердца в груди у Неро. Площадь с каждой секундой становится всё дальше, скрывается за зданиями, кошмаром уносится в воспоминания о ночных улицах Анклава. Неро жмёт на курок, палец вдавливает с силой, с напряжением и каким-то гулом в пустой грудине с выжженным нутром, оставшимся там ничем. Всё, что имело смысл, закончилось на Ви. Рухнуло от его смерти. Кровь окропляет пальцы, попадает на рукава, на одежду, месиво внутреннего мира чиновника заливает пол. Богатый ты или нет – кровь у всех одного цвета. Там, на площади, их слова не услышали. Значат, услышат выстрел. Что ты сделаешь с этим городом, Неро? – Я сравняю этот город с землёй и похороню его под руинами.