Пять причин по которым Реборн ненавидит Скалла

Тебе холодно, потому что ты одинока: ничто не питает скрытый в тебе огонь. Ты больна, потому что лучшие из чувств, дарованных человеку, самое высокое и самое сладостное бежит к тебе. Ты глупа, потому что, как ни велики твои страдания, ты не призываешь его к себе и не делаешь ни шагу к нему навстречу. Шарлотта Бронте

***

      В принципе это было неудивительно.       Его любить сложно, может быть заниматься сексом прекрасно, вести конструктивный диалог приятно, а сражаться на грани смерти безопасно, но любить все-таки сложно. О собственном характере он был прекрасно осведомлен, поэтому не осуждал того, кому предназначалась данная любовь.       Хотя это все-таки неприятно.       Просыпаться посреди ночи в холодном ощущении дискомфорта и крепко сжимать в своих пальцах абсолютно черный в своем цвете лепесток, чувствуя липкую мякоть во рту, когда за панорамными окнами до сих пор блуждает тихая ночь.       Ханахаки бье…       Так называемая «мифическая болезнь», сразившая уже не одно поколение людей собственной жестокостью и божественной красотой. Реборн в лепестке не видел ничего чарующего, пускай и отметил некоторую особенность, потому что черный цвет всегда был его фаворитом.       Жаль, что означает тот лишь негативные чувства.       В ту ночь он так и не заснул, задумчиво разглядывая очередной подарок судьбы, параллельно перебирая кандидатов на роль своего сердца. Потому что до этого был непоколебимо уверен в том, что таких нет.       Человек, прошедший через всю грязь и гниль мафии не может испытывать столь смехотворные, светлые чувства. Но собственное состояние организма говорит об обратном.       Кто бы мог подумать, что Аркобалено Солнца еще не опустился до самого конца?       Небольшая загвоздка состояла в том, что болезнь беспристрастно продолжала существовать, а ее причина отказывалась появляться даже по истечению целого месяца, не давая и части подсказки.       Итальянец не пропустил ни одного человека, внимательно прислушиваясь к собственным эмоциям и реакции в целом, но так и сумел отыскать те же зацепки. «Дефект» — решил он для себя, смирившись с темными цветами в области груди. «Упрямая слепота» — стоило признаться хотя бы себе.       Выбор падет на кого угодно.       Тсунаеши Саваду, нынешнего главу Вонголы, что держит весь подпольный мир в стальных тисках. Колоннелло, бывшего бойца тяжелой разведки и ныне сравнительно неплохого друга, которому не стыдно доверить даже самые тяжелые грехи.       Но только не на Скалла, жалкого клоуна, избегающего встречаться с ним взглядом.       Реборн навещал своего ученика чуть ли не каждый день, пристально изучая все, что того касалось, проводил долгие беседы с женившимся на любимой женщине другом, чувствуя равнодушную пустоту и все меньше обращал внимания на собственного подопечного, которому очевидно такое игнорирование было только в радость.       Он не обманывался на свой счет, его пламя с легкостью справится с натиском любой инфекции и даже если цветы затронут жизненно важные органы, продолжит поддерживать положенные функции.       Наверное принимать факт того, что тебя не могли любить в ответ все-таки несколько затруднительно.       Да и не комильфо это — страдать из-за столь дешевых мелочей.       Поэтому нужно было терпеть, задыхаясь от обилия бутонов роз, противно застрявших прямо у гортани, так и не вырвавшись наружу. Времени все равно было много, целая вечность благодаря тщедушной помощи исцеляющего пламени.       Впрочем с самой природой спорить, что тут сказать, бесполезно. Как бы ни отбрыкивался, категорично отказываясь от своих чувств, действие в обязательно порядке будет доведено до конца.       Когда проклятый каскадер срывается с утеса, свершая очередной безумный поступок за всю историю в попытках оторваться от погони, то Реборн одним из первых бросает все дела, устремляясь в Италию первым же рейсом.       На слабейшем из Аркобалено хранителе нет живого места, все тело окутано в бинтах, а грудь едва заметно поднимается в такт дыханию, вгоняя в обманчивое состояние конца. Реборн самолично исцелял каждую рану, порез и шрам, потерянно утыкаясь кончиком носа в блеклые фиолетовые волосы, тихо уговаривая его дышать.       Потому что об остальном позаботится он.       Тебе остается самое легкое. Просто живи, бестолочь.       Он уничтожит боль до последней частицы, сумеет вытянуть душу даже с того света и укроет от всех невзгод. Ведь жизнь без Скалла представляется сущим кошмаром, без этих фальшивых возмущений, запаха бензина и фиолетового цвета мир станет однотонным.       Пока Скалл не открывал глаза, Реборн позволял себе некоторые вольности.       Пока никто не видит, можно было признаться. — Я люблю тебя.

***

      Несмотря на все внутренние доводы и логические оправдания, принятие мифической болезни казалось лишь отсрочило свой срок.       Ведь если сердце сбивается с привычного ритма при виде здорового лица каскадера, в легких становится чуть легче, позволяя спокойно дышать, а губы против воли растекаются в беззлобной усмешке, то почему нет?       Он любит его.       Получает особое удовольствие от наблюдений за предметом воздыхания, видя как тот морщась, пьет кофе, неохотно разбирается с отчетами семьи Каркаса, вздыхая над сложным почерком подчиненных и строит сосредоточенное лицо, копаясь в старых пыльных механизмах различных машин.       Запоминает любую деталь, касающуюся Скалла, предугадывая беспокойную ночь, где во сне снова привидится чужая томная улыбка, четко очерченные в кожаном комбинезоне ключицы и едва ощутимые прикосновения.       А также готов окунуть весь мир в крови ради того, чтобы с ним все было хорошо и каскадер мог продолжать радовать людей безумными трюками, слушая его недовольные нравоучения.       Каждая никчемная крыса всегда знала, что произойдет за малейшую причастность к его ранам. Так как Скалл являлся слабейшим киллером, то за ним требовался очень тщательный присмотр.       Обреченно прищурившись, Реборн играючи провернул трансформировавшегося в пистолет Леона в точное направлении ста восьмидесяти градусов по третьему истинному ребру стонавшего на грязном полу мужчины.       Послышался выразительный хруст и неприятный крик.       Желание застрелить язык жертвы росло с каждой прошедшей минутой, а ведь это так легко — всего лишь потянуть за спусковой крючок и в зависимости от настроения затолкать пушку в глотку. — Cagna, ты ведь мог бы остаться жив, вся твоя семья осталась бы жива, если бы не тронул то, что мне принадлежит. Отчасти мне тебя даже жаль.       Следующий выстрел по обоим коленям, резкое смещение вбок, не предвещающее приближения смерти, но принесшее весьма неприятную боль.       Босс семьи Сальваче, одна из целей, которую нужно убить максимально медленно.       У него с Вендиче нерушимый договор и незначительная сделка, из-за чего Реборн раздраженно замечает, что два дня чрезмерно короткий срок для уничтожения целого города.       Вопросы о том, почему его чувства до сих пор безответны мучают все сильнее.       Разве его любовь недостаточно сильная, чтобы ответить на нее? Он ведь всегда относился к Скаллу в некотором роде особенно, как этого можно было не заметить сплошная загадка.       Так… почему нет? — Что? — вышеназванный объект размышлений растерянно моргает и с нарастающей паникой глядит на окровавленную рубашку. — С каких пор ты носишь красное? И где ты был все это время?       Реборн криво усмехается и тыльной стороной ладони проводит по чужой щеке, вызывая данным непримечательным действием табун мурашек у парня.       «Я ведь всегда заботился о тебе» — едва не вырывается из него, но он вовремя останавливает себя, так как саднит горло. Эти ощущения до боли знакомы, когда внутренности не просто скручиваются, а шея грозит сломаться под непоколебимым натиском цветов, нет, нечто гораздо хуже.       Осознание.       Сумасшедшая боязнь, что скоро узнают.       В этой ситуации что-то определенно неправильно.       И эти бесцельные попытки понять данное «неправильно» не приведут ни к чему хорошему. Реборн осознает это с некоторой обреченностью, отмечая то, как сжимаются плечи Скалла, сбивается дыхание и бежит взгляд по чему угодно, но не стоящей в коридоре его фигуре.       Раздражает.       Как долго это продолжается? — Посмотри на меня, — но не дожидаясь ответа, резко приподнимает за подбородок в порыве какого-то отчаяния.       У Скалла в глазах скрывается глубокий страх, в котором можно утонуть, забыв о собственных трудностях и претензиях. Этот грёбаный страх проникает в самое нутро, гнусно шепча о том, какая он все-таки жестокая тварь.       Реборн тиран и деспот, раньше ему казалось, что эти два качества спасают ему жизнь.       На данный момент они убивают его изнутри.       Слабый, хрупкий как сахарный тростник парень, даже не мужчина, покрывает хлипкой дрожью, неловко оттягивая рукава безразмерной футболки, пытаясь спрятать незажившие гематомы на запястье.       Раны, которые оставил он.       Раны, на которые Реборна никогда не обращал внимания, не собираясь менять линию своего поведения.       Раны, которые бесследно исчезают под давлением пламени Солнца прямо на глазах.       Жаль, что дичайший ужас в фиалковых глазах нельзя стереть также просто. — Наверное тебе было больно.       Скалл зябко ежится, не в силах оторвать взгляда от ломанной, отдающей каким-то привкусом горечи усмешки Реборна. Сейчас ему было действительно жаль человека, взявшего над ним шефство. Пожалуй, киллер впервые выглядел настолько искренним в собственных сожалениях.       В шаге от пропасти.       Мысль, возникшая на переферии сознания против воли заставила того робко окликнуть уходящего, странного итальянца: — Все в порядке, Реборн? — Да, — не повернувшись лицом, поправил полы федоры тот в ответ.       Скалл не знал, что придя в пустую квартиру в элитном районе, кардинально отличающейся от его хрущевки, первым что сделает Сильнейший из Аркобалено — это потянется к своему оружию.       Никому не нужный выстрел и звон разбитого хрусталя с потекшей кровью по виску.

***

      Реборн думает, что его история никогда не отличалась счастливым концом, когда врывается в абсолютно незащищённый дом беспечного каскадера. Реборн чувствует, как сжимается сердце, когда заходится в болезненном кашле, закручивая запястья несопротивляющего Скалла над его головой. Реборн понимает, что совершает самую ужаснейшую ошибку во всей своей жизни, когда слизывает несколько капель до одурения сладкой крови со своих пальцев.       Не-его крови.       Да, он настоящий беспощадный монстр, раз смеет причинять боль тому, от которого сердце радостно млеет в груди. Да, это отвратительный проступок, надавливать пальцами по левому глазу кричащего одуматься парня, твердо решив добраться до мозга. И да, он самый эгоистичный человек, болевший этой болезнью. — Отпусти! Не-е-ет, перестань. Не вытаскивал его! Пожалуйста… Умоляю… Не надо. — Подожди ещё немного, милый, — Реборн наклоняется ещё ближе, ласково целуя его в бледные, судорожно шептавшие мольбы о помощи губы и продолжает расковыривать глазное яблоко. — Я все изменю к лучшему.       Запах железа неприятно ударяет по обонянию, пока он тяжело вздыхает.       «Happy end»? Что за дерьмовая шутка.

***

      У него в памяти нет абсолютно ни-че-го, глаза слепит от обилия белого цвета вокруг, в то время как пальцы потерянно наводят круги по лицу, словно стараясь убедиться в том, что все хорошо. Здесь нет крови, криков и глухих обещаний.       Скалл не слышит, что говорит незнакомый зеленовлосый мужчина в таком же не выделяющемся халате, вместо этого устремляет свой беспомощный взгляд вперед, чувствуя странное предчувствие чего-то плохого. — Меня зовут Реборн.       Давай начнем все с начала.

***

Примечание.

Cagna — сука (с ит.)