Пять причин по которым Реборн ненавидит Скалла

Лучше не читай...

***

Я научился не лезть в драку, если обречен на поражение. В то же время, никогда нельзя давать оскорбившему тебя человеку уйти от ответа. Выбери подходящее время и нанеси ответный удар, когда сам будешь в выгодной позиции, — даже если у тебя уже не будет необходимости в этом ударе. Стиг Ларссон

***

Восемь лет назад.

***

— Что значит… ушел? — голос непроизвольно дрогнул, в то время как обычно сдержанное выражение лица приобрело нотки не верящей растерянности.       Он ждал уже достаточно долгое время, чтобы усмирив вставшую поперек горла гордость, самолично придти в этот зачахлый, пропитанный запахами древесины, моторного масла и пороха, чертов кабинет.       Естественно главным спусковым крючком являлись желания его тела, а не его собственные.       И саркастичные слова ребяческого идиота все же оказались пророческими — если уж не он, то «золотой мальчик» своего поколения точно прибежит по зову людских плотских вожделений.       Реборн плевался ядом, пока по его ягодицам текла холодная, липкая смазка с ароматом апельсинов. До побеления костяшек сжимал пальцы в кулак, комкая шершавую ткань лабораторного халата, пока в него вколачивался набухший от возбуждения член. И на грани отчаяния умолял себя перестать реагировать столь податливым образом, покачивая задницей в такт быстрым движениям.       Отвращение, изредка перебивавшееся ощущением неописуемого наслаждения.       С каких пор он стал заложником собственных животных инстинктов понять изрядно сложное и откровенно говоря гиблое дело.       Так как в начале все обстояло не настолько плачевно, ведь было больно.       Боль сопровождала каждое действие этого свихнувшегося на ровной почве психа, жестко бравшего его чуть ли не во всех учебных и не очень местах. Смазка не слишком помогала в виду тугого, неподготовленного ануса, позволяя с трудом войти лишь в половину, не то что во всю длину.       Однако ему этого было вполне достаточно.       Наверное знал о том, что со временем проход растянется, принося удовольствие даже терпевшему все данные унижения и скрывающему насколько сильно это его коробит бедному парню.       Пускай «бедным» себя Реборн отнюдь не считал.       Отбросим эти глупые жалости, надоедливые сантименты и бессмысленные надежды. — Синьор Скалл уволился с учительской должности, так как посчитал что его «навыки» стали чересчур высокими для нашей школы, — закатив глаза, по-доброму ответила директриса, вспоминая полюбившегося учителя физики, механики и пулевой стрельбы. — Господи, как же этот негодник невыносим! — Ясно, — медленно моргнув, качнул головой он в ответ. — Вы же были так близки, не так ли? Действительно жаль, что он не предупредил тебя о принятом решении, — обеспокоенно нахмурилась она, поддерживающе похлопав по плечу. — Тебе тоже не стоит задерживаться. Это место определенно теснит тебя.       Юноша прикрыл за собой дверь и сорвано выдохнув, до крови закусил предательски задрожавшую губу.       Желудок свело неприятным спазмом.       Сукин сын.

***

Девять лет назад.

***

      Жизнь это его ненавистное инферно наяву.       И видит бог, Реборн сделал все, чтобы избежать такого конца.       Менял факультативы, перескакивал классы на год вперед и убивал, как проклятый. Как психопат, на глазах которого затягивалась каждая рана, стоило лишь монстру перед ним вытащить наружу пули, иначе потом будет неприятно, ведь та застрянет где-то в коже или что не редкость взростется в кость.       На его глазах разрывалась человеческая плоть, трещали кости и оживал мертвец.       Реборн курит. Затягивается тяжелым терпким дымом и горько думает, что черт возьми, в этой жизни он повидал абсолютно всех тварей.       В ушах набатом не перестает раздаваться игривый голос Скалла, тот шепчет, а ты знаешь, ты знаешь, что тебе никто не поверит. Что никто не поверит в то, что я вытворяю с тобой.       Итальянец прикрывает глаза и говорит себе, что ему бы хотелось ничего из этого не знать.       Окружающие наивно считают, что у них очень близкие отношения, раз популярный учитель не устает просить у не менее известного ученика о гиблой помощи, проводя с тем чуть ли не все свободное время.       От слухов, стремительно расползающихся по школе, хочет блевать.       По вечерам в кабинете механики, физики или тренировочном зале по стрельбе, Скалл выкручивал ему до предупреждающего тихого хруста руки, прикусывал кожу в опасной близости от вен и ломает кости, не уставая насмешливо интересоваться на каком лимите его лечебное пламя наконец остановит регенерацию.       С встающими на дыбы волосками на загривке, он с нарастающим ужасом понимает, что не знает. Не знает, когда последует его последнее наказание.

***

Десять лет назад.

***

      Реборн названный принц из трущоб, которому была знакома цена власти, опыта и человеческой жизни. У него глаза из разряда прицела железного револьвера, сухая, горячая ладонь, покрытая многочисленными мозолями от постоянных тренировок и внешний покой, сравнимый со спокойствием мертвеца.       Уверенность таких, как он, не знает границ, а жажда приблизиться хотя бы на жалкий шаг возрастает с каждой прошедшей секундой.       Но несмотря на скопленные, проложенные нелегким путем воспоминания, твердой готовности отстрочить свою смерть на как можно дальний срок, ему все равно не до конца знакома некоторая отдаленная часть ото всей той грязи теневого мира.       О том, что редких кадров вроде него до жути, до безумия в всполохах фиолетового огня, действительно приятно ломать.       В переведенном безответственном практиканте, временно занимающего почившего профессора физики, итальянец не находил ничего интересного, изредка разве что презрительно кривя губы при очередном сотворенном им каламбуре.       Обыкновенный, прожигающий время попусту, бесполезный раздолбай по жизни.       Впрочем вопреки собственным отрицательным качествам этот раздолбай абсолютно спокойно ставил ему низшие баллы по тестам, принижал во время устных опросов, задавая каверзные вопросы, перешагнувшие университетскую программу, и вынес окончательный провал к концу триместра.       Чего он, конечно, выдержать не мог, прежде имея поистине безупречный табель. — Что это значит, клоун? Я закрывал глаза на начало фокусов в виду твоей задетой гордости за честные слова о собственной некомпетентности, но это, — небрежный кивок в сторону разбросанных за преподавательским столом контрольных тестов. — Терпеть уже выше сил. — По-твоему здесь что-то не так? — невинно моргнув, улыбнулся Скалл, даже имя полно патетики. — Очевидно, из тебя просто вышел неудачный, прослушавший все мои наставления ученик. — Я не…! — Ты не можешь отрицать того факта, что пропустил завидное количество занятий. Может быть другие учителя и позволяли тебе делать все что вздумается в виду неплохой успеваемости, но мне даже в снисхождение сложно пойти по их стопам.       Реборн мрачно прищуривается и одним своим взглядом обещает ему, что долго вальяжно устроившийся за креслом и вытянувший на стол ноги парень не протянет. Неоднозначно пожавший плечами проклятый практикант был совсем другого мнения на этот счет.       И ведь действительно не получилось.       Ни тем вечером, ни следующим днем, ни через утекшую неделю.       Даже прибегая к собственным связям, уличить преподавателя в компрометирующих действиях не выходило при полном комплекте черного досье на него. При случае директриса просто прикрывала глаза, знакомые разводили руки со словами о том, что с таким не связываются, а здешняя полиция лишь предательски отводила взор.       Происходящее было слишком подозрительным.       Слишком неподвластным.       Слишком знакомым.       Незримо говоря о том, что ему не выбраться из этой выгребной ямы. Не выбраться, пока тот не получает желаемое или по крайней мере фальшивую видимость исполнения поставленного каприза. — Чего ты хочешь? — последняя пересдача решает все.       Скалл задумчиво наклоняет голову набок, окидывает его фигуру придирчивым взглядом, мысленно спрашивая себя «а подходит ли», и не давая времени опомниться, резко притягивает за галстук, жестко сминая от охватившего удивления расслабленные, на диво мягкие губы перед собой.       На него вешались множество женщин, причем абсолютно разных возрастов, и чуть ли не с каждой из них у Реборна был секс, поэтому он мог с более чем большой уверенностью сказать, что нынешний поцелуй не представлялся каким-либо новым невиданным ощущением.       Тем не менее что-то внутри него все равно противно скрутилось, заставив упершись раскрытой правой ладонью на поверхность дубового стола, спешно оттолкнуть не слишком сопротивляющегося преподавателя, судорожно начав вытирать влажные уста рукавом отглаженной белой рубашки.       А тот напротив спокойно продолжил, поправляя непрошеные складки на кожаной куртке, как будто бы не замечая его неустойчивое состояние: — Как ты успел заметить — никто помочь с твоей безвыходной ситуацией сейчас не в силах. Даже если ты проведешь доказательство на телевидение, всем все равно будет плевать на твои бестолковые трепыхания. Я буду продолжать ставить тебе неуды, пока тебя либо не исключат, либо не оставят доживать еще один год, вновь открывая наш бесконечный любимый круг.       Подросток раздраженно молчал, осознавая плачевность собственного противодействия.       В мире мафии без покровителя ты никто. В особенности, когда у тебя нет полноценной дееспособной семьи за плечами, нет богатого полного на выбор пламени и отсутствует гений в различных областях. У Реборна подобные «нет» могут продолжаться бесконечно, потому что жизнь сама по себе жестока.       Сплошная жестокость.       Однако действительно покладисто отдать то, чего от него так ждут, не может. Реборн с самого детства рос в жестоких правилах нищего приюта и заранее знал, что его дьявольская гордость не раз помешает дальнейшему житью, но все равно не желал избавляться от нее.       Видимо не зря.       Так как соглашаться на данную какофонию полное безумство. — Нет, — итальянец дарит категоричный отказ, смиряясь с обещанными трудностями.       И совершенно не ожидает последующего удара в висок с прижавшимся к вздрогнувшей спине холодным телом. Скалл выкручивает его тонкие аристократические запястья над лопатками, обвязывает их наспех развязанным синим ученическим галстуком и обжигает шею горячим дыханием, приводя данным казалось бы незначительным жестом в сознание.       Реборна изо всех сил пытается дернуться вперед, сделать подсечку свободными от пут ногами и избежать возможного сценария, но только забавляет стоявшего над душой парня, смаковавшего каждый вдох и выдох попавшейся в капкан жертвы.       Жертвы, что упрямо не принимала своей печальной роли. — Мне не хотелось быть грубым, обычно я куда более нежен со своими партнерами, — ленивое скольжение языка по дрожащим ключицам и неожиданный укус по облизанному участку кожи. — Шучу. Я не умею быть ласковым, поэтому приготовься отплатить за свое непослушание, хорошо, малыш? — Да пошел ты, — нервно облизывая искусанные и опухшие от грубых поцелуев губы, разгневанно прошипел он в ответ, вновь приподнимаясь с парты, за что был тут же притеснен к ней щекой широкой, облаченной в кожаную перчатку рукой насильника.       Наверное в это было сложно поверить.       В то, что он, он и никто другой, прямо сейчас лежит на этой чертовой скользкой учебной парте и беспомощно отмахивается от домогавшегося приезжего никчемного практиканта. Такая галиматья и в страшном сне не приснится.       Слух отдаленно улавливает сдавленные ругательства из-за застрявшей пряжки ремня, тяжелое дыхание возбужденного Скалла и тихий смешок при его излишне сильном вздрагивании от заскользивших пальцев в зоне паха.       Ужасная шутка.       Реборн с трудом сглотнул образовавшийся камень у горла и в очередной раз усилил давление пламени, чтобы высвободиться из железных пут.       Бесполезно.       В следующую секунду тишину разрывает чей-то хриплый вскрик. По мере того, как вставший кремнем член вколачивался в практически не подготовленный, разве что несколькими холодными, обмоченными малой слюной пальцами, анус, задевая неокрепшие стенки, он все сильнее осознавал, кому тот принадлежал.       Раздающиеся по классу крики были его.

***

      Той же ночью Реборн вычисляет координаты дома своего насильника, оставившего его беспомощно лежать на щитовом паркете, истекая заполненной спермой вперемешку со смазанной кровью, покрытой лиловыми гематомами, голой задницей, и в два острых выстрела, лишает его жизни в собственной же постели.       На чужом лбу завораживающе запечатляются небольшое кривое отверстие.       Он убивает не в первый раз и далеко не в последний, но по какой-то неизвестной причине, впервые убийство приносит ему настолько дичайшую радость. — Ты напугал меня, малыш, — приоткрывая один заспанный глаз, небрежно выковыривает две металлические испачканные в крови и мясе пули Скалл, насмешливо наблюдая за быстрой сменой эмоций на скривившемся в непонимании личике. — К твоему сожалению, бессмертного убить невозможно. Это против природы.       Реборн дергает напряженной жилкой на шее и непроизвольно отступает от приблизившегося трупа. На лице испуганного мальчика читается множество вопросов, но самый главный смешит больше всего.       Почему ты не сдох, ублюдок?       Скалл открыто смеется и ломая запястье той самой руки, которой тот стрелял, обещает, что подарит ему целую вечность.

***

Настоящее время.

***

      Реборн простреливает Скаллу глотку, а после целомудренно целует разорванный рот, шепча извиняющее: — Я не умею быть ласковым.       Пора платить по счетам, мерзавец.