Сок лотоса

Пахло сладко розой, на тяжелых тканях плясали блики свечей, по столу звякнул кувшин и раздался характерный звук раскрываемого веера. Цзян Чэн глядел упрямо, крутил в руке чашку с вином и поджимал губы. Отвести глаз от него Не Хуайсан не мог, но и не хотел. Он уже почти бесстыдно разглядывал лицо, шею и кожу на груди, не скрываемую тканью. Натянутый, как тетива, на собраниях или встречах Цзян Чэн, сейчас расположился в расслабленной позе на подушках в покоях Хуайсана. Это явное доверие, сквозившее в спокойных движениях и не напряженном теле, перехватывало горло и Хуайсан сжимал зубами губы, пытаясь не выдать волнительное дыхание. Он покачивал веером, стараясь остудить пылающие щеки, что навряд ли были заметны в полумраке комнаты, и опускал ресницы, пряча тяжелый взгляд. Это был не первый раз, когда Хуайсан сдерживал своего демона. Цзян Чэн слишком часто бывал в его покоях, предпочитая именно здесь проводить переговоры, и совершенно не подозревал, с каким зверем играл своим доверием. — Мне необходимо, чтобы ты обеспечил поддержку в этом походе, — Цзян Чэн своим голосом будто выдернул из марева мысли Хуайсана. — Цзян Чэн, я совсем не хотел бы вмешиваться в этот конфликт, — елейно улыбнулся Хуайсан. — В ответ предоставлю достойную плату. Не Хуайсан совсем тихо выдохнул через зубы. Веер щелкнул, закрываясь. — Тогда, если ты хочешь это получить, встань на колени. — Ты с ума сошел? — Вставай, — твердо и жестко, как будто перед ним дикий волк. — Как ты смеешь? — Цзян Чэн шипит и резко поднимается на ноги, чуть не сметя столик. Не Хуйасан поднимается следом, осторожно и медленно, аккуратно расправляя одежды. Он делает несколько шагов, оказываясь близко, и настойчиво давит руками на напряженные плечи. Вино или тайное желание, но он наблюдает, как Цзян Чэн опускается перед ним на колени. Пальцы жестко ложатся на подбородок, Хуайсан ведет подушечкой, оглаживая нижнюю губу, и надавливает, сминая ее. Взгляд цепляет темную синеву глаз и больше Хуайсан не отпускает ее, гипнотизируя своим горьким медом зрачков. Он почти ощущает ладонью зарождающийся гневный рык, когда опускает ее на грудь. Ныряет пальцами под ткань, чувствуя шрамы и жестко сжимает сосок. Цзян Чэн скалится, гневно дышит, но не поднимается с колен. Он смотрит на руку, что под его одеждами, а потом на его лицо. — Что ты творишь? Хуайсан ласково кладет руку Цзян Чэна на его же пояс: — Раздевайся. — Почему я должен делать это? — тот цедит сквозь зубы. — Потому что ты хочешь делать это, — доверительно шепчет Хуайсан, склоняясь к его лицу. В ответ тот дергает свой пояс, распахивает одежды, ведет плечами и обжигающие тени свечей ласкают обнаженную кожу. Все это время связь взглядов не прерывается, натягивается и тяжелеет с каждым мигом. Хуайсан сгребает в кулак волосы Цзян Чэна, заставляя запрокинуть голову. Сейчас он обнажен, открыт и беззащитен, но вопреки этому скалится и смотрит дико. Хуайсану страстно хочется содрать эту маску и впиться пальцами в настоящее естество. Кожаный пояс туго стягивает запястья Цзян Чэна и Хуайсан тянет, вынуждает следовать за собой. Ваньин шипит и чуть не распластывается на полу, когда Хуайсан резко дергает, привязывая его руки к колонне. Тот обхватывает ее, чувствуя грудью холод камня, и теряет из вида фигуру Не. На комнату опускается тишина и невыносимое ожидание, закостеневшим порывом сквозняка. Мышцы Цзян Чэна натянуты, спина выгнута, а сама поза слишком доступная и пошлая. Мягко, почти не слышно Хуайсан ступает позади и, выпив чашу вина, ощупывает взглядом шрамы, что белеют на спине. Чаша опускается с негромким стуком, веер привычно ложится в ладонь, он приподнимает одежды и возвращается к мужчине. Тело вздрагивает от неожиданности, а мышцы бугрятся, когда сложенный веер со свистом опускается на ягодицы. — Какого черта?! — Цзян Чэн рычит и силится обернуться. — Я не разрешал тебе открывать рот, — Хуайсан вновь бьет веером и на коже расцветают всполохи пламени. Цзян Чэн замолкает, только шумно дышит. Концом гарды Хуайсан ведет по линии позвоночника, ловя дрожь взглядом. Поверхность веера мала, поэтому боль от удара должна быть сильна, но он не жалеет силы и шлепает по бедру. — Ты заслужил всю эту боль, Цзян Чэн. На языке играет горечь вина и его до одури хочется перебить вкусом кожи Цзян Чэна. Впиться губами в шею, сжать пальцами бока и прижаться всем телом, чтобы ощутить налитые силой мышцы. Но вместо этого Хуайсан лишь обрисовывает тени ударов веером и не касается желанного мужчины. Он еще не подчинен ему, не настолько раскрыт. Ему необходимо, чтобы Цзян Чэн дышал им, избавленный от своей боли и вины, которой живет сейчас. — Как звали эту девушку? — выдыхает Хуайсан, царапая кожу острым концом гарды. — Что помогла и вылечила тебя. Кажется, Вень Цин. Ты был в нее влюблен, сложно было не заметить твои взгляды, что ты бросал украдкой. — Хуайсан! Аккуратно и осторожно Хуайсан расплетает волосы Цзян Чэна. Заколка в глухим звуком падает на ковер, Хуайсан покрепче наматывает волосы на кулак и бьет по ягодицам. Он не считает, сколько раз жестко раздаются шлепки, но останавливается, когда тяжелое дыхание мужчины сменяется на грудной рык. — Ты винишь себя за ее смерть, ведь ты ничего не сделал, когда глава Цзинь сжег ее. Отплатил за добро — смертью. Цзян Чэн сверкает взглядом, дергает руки, но в следующую секунду крепче сжимает колонну. На ягодицах ярко полыхает боль. — А может стоит поговорить о гибели всего твоего клана? Ты сделал все от тебя зависящее? — шепот, словно крик, заставляет надломлено выгибать спину, а потом следует удар. Хуайсан сдирает, вырывает эту боль вины, что Цзян Чэн держит в себе. Рвет на куски ее и его тело. — Ты ненавидел Вэй Ина столько лет и все это время обладал его силой. Мощной не под стать твоим жалким крохам, — он шепчет это на ухо, чувствуя губами гнев. — Ты ненавидел, а он отдал самое дорогое за тебя. Душевная боль, что кипит и шпарит душу Цзян Чэна, выдернута наружу. Он в шоке распахивает глаза, задыхается от горечи, но через миг ревет от обжигающей боли. Каждый удар перебивает душевную боль, растерзывает и сжигает. Хуайсан покрепче впивается в рукоять веера, чувствуя как трещит древесина, и замахивается сильнее. Хлесткие удары прекращаются, когда плечи Цзян Чэна обмякают. Он принимает, он подчинился. Только сейчас Хуайсан замечает, как до крови кусает губу, ощущает кровь на языке. Он осторожно развязывает ремень, замечая, что колонна под пальцами Цзян Чэна покрыта паутиной трещен. Трепетно массирует запястья, смахивает с щек мокрые дорожки и заправляет за ухо пряди волос. Доверчиво Ваньинь следует за ним, слабо сжимая ладонь, и ложится в его постель. Цзян Чэн все еще тяжело дышит и его тело, как и душа — опустошено. Впервые за долгое время боль внутри утихает. Рядом невесомо опускается Хуайсан и согревает старые раны, гладя его запястье.

***

Запах Цзян Чэна исчезает через день, губы Хуайсана заживают через три дня, трещины на колонне все также чернеют, напоминая о той ночи. Это становится единственным доказательством, что все не было лишь фантазией. Иногда ночами Хуайсан просыпается от перехватывающего горло чувства, словно он проглотил шар огня, что неумолимо кипятит его кровь, туманит глаза и отзывается чувством тяжести в паху. Он утыкается в ткань подушки, пытаясь отыскать запах так нужного сейчас мужчины. Ведет языком по губам, представляя, что это он, и трется о простыни, изнывая от голода и тоски. Тогда Цзян Чэн уезжает из Цинхэ Не ещё до того, как Хуайсан сбрасывает с себя сон. Он оставляет после себя лишь сухое послание о срочных делах и с формальными извинениями. В тот момент Хуайсану кажется, что он совершил ошибку, что ступил по неверному пути. Он кусает губу, давит на рану, заставляя себя не поддаваться панике. Прокручивает в голове снова и снова: дрожь, вздохи, стоны, — чтобы отыскать в этом мареве доказательство. И находит его — руки Цзян Чэна сдавили бока колонны, кроша камень, и явно ремни не смогли бы сдержать его, если только он сам не хотел вырваться. На губах расцветает довольная улыбка, в уголках которой таится облегчение. Цзян Чэн появляется в Цинхэ Не внезапно, не предупредив о своем визите. Врывается в резиденцию, пугая слуг, стремительно направляется к кабинету главы. Его шаги гулко раздаются в коридоре и им вторит сердце Хуайсана. Он успевает спрятать в раскрытом веере удивление и страх, когда двери распахиваются и являют Цзян Чэна. Брови его нахмурены, губы сжаты в тонкую линию, а от взгляда перехватывает горло. Хуайсан улыбается глазами и поднимается для приветствия. Веер защелкивается и ложится привычно в ладонь. — Здравствуйте, глава Цзян, — Хуайсан кланяется, не сводя глаз с холодной глубины зрачков. Цзян Чэн не шевелится, подобно статуе возвышается перед ним, тяжело дышит и с силой сжимает кулаки. — Я хочу, чтобы ты снова сделал это, — четко и уверенно произносит Цзян Чэн, смотря прямо в глаза. Хуайсан впивается в рукоять веера и чувствует, как в горле зарождается жар, дыхание сбивается. Цзян Чэну потребовался месяц для того, чтобы снова появиться в его доме. Но он никак не мог представить, что тот, придя к нему, сам попросит подчинить его снова. Двери с щелчком закрываются, Хуайсан несколько раз обмахивается веером, оглядывая с ног до головы Ваньиня. — Что же, — голос становится ниже, — господин Цзян, вы врываетесь ко мне в кабинет даже не удосужившись предупредить о своем визите? — Хуайсан цыкает и упирает веер в его грудь. — Я не могу закрыть на это глаза. Цзян Чэн почти рычит, когда опускается перед ним на колени.