Согрей меня!

Алые всполохи по начерченной багряной кровью на тринадцатый день выдержки ледяному бетону сменились кислотно-зелёными, по неровному контуру прошлись вспышки леденящего душу болотного пламени, в языках которого паралельно устрашающе-скрипучему хохоту плясали зловонные кривые контуры мертвых привратников. Отчётливый запах мертвечины и едкий смрад пороха пополам с гнилью резал не только нервно колышащиеся ноздри, но и воспалённые безумным трепетом пред самим ликом тьмы окровавленные глаза. Мужчина, не в тон ситуации, но не менее жутко одетый в черную сутану, размазывая соленые капли пота и липкие разводы крови с пылью, тяжело сглатывая тяжёлый ком в горле, бегло оглядывал наступающее с каждой секундой полночи завершение его темного ритуала, а затем, в судороге опадая громоздким мешком на колени, приклоняет голову. Остаётся только ждать. Его деяние может лечь острой брешью на давно закаменевшее сердце, но он не будет чувствовать своей тяжести. Мужчина слишком долго ждал своего кровавого празднования, чтобы сейчас или потом заботится о своих грехах. Грех — он давно стал самим воплощением смертных деяний; он давно утерял свою человеческую сторону. Старый заброшенный склад в глухом и отнюдь не прославленном чем-то хорошим районе, с полуразрушенными стенами и опавшей под натиском злосчастного времени крышей, откуда слагали страшилки местные школяры, навевая ужасы об неприкаянных душах, блуждающих по окровавленным тропками и зазывающих с собой — в иной мир. Это было идеальное место для чернеющего под немым покровом ночи ритуала. Круг в последний раз взорвался бешеной зеленью, выпуская целыми волнами скрежетавших зубами эфемерных привратников, а затем, на миг затихнув, плавно вскипел новым, тусклым, багровым сиянием по зубчатым краям. В глазах мужчины заплясали искры. Алые, затем фиолетовые, а когда радужка окончательно потеряла остатки жизненного блеска, покрывшись тонкой, мертвой коркой бесчувственного стекла, чернокнижник почувствовал облегчение. Агония, до этого скручивающая в тугие жгуты его мокрое тело, внезапно сошла на нет, оставив после себя лишь холодную пустоту, словно он так и не дождавшись конца темного празднования, — заледенел, умер. — О Великий! Властелин! — взвыл чернокнижник, интуитивно чувствуя изменения, и на коленях ближе подползая к замкнутой пентаграмме. Воздух загустел, тягучей патокой заливаясь в раскаленное жаждой горло, а что-то в груди, лязгнув на прощание, оборвалось. Словно прочная скрипичная струна, блестящая на фоне молчаливой пери, мертвой красавицы Луны, на одном выдохе разорвалась на две части, под натягом разлетаясь в разные стороны. Это остановилось время, прорвалось пространство. Не знающий этого, не сможет явить лик властелина. И в миг отозвавшись на стонущий зов, в центре алого круга взметнулся пепельный вихрь, опаляя все пространство адским дыханием пламени. Чернокнижник глухо захрипел, чувствуя как кожа начинает лопаться под дьявольскими волнами зноя, на своих плечах ощущая все мощность и могущество пришедшего, слыша, как пространство лопается под натиском невозможной ауры темного лика. — Я, твой раб, смею просить о силе! — сквозь стоны бесовских мук прокричал мужчина, отрывая голову от бетона и наконец смея разглядеть явившегося. Нечёткий, чернее ночи силуэт, к полу осыпаясь терпкими теневыми хлопьями, расправил плечи. Над очертаниями головы вырисовывались уже самые настоящие рога, над которыми не отбрасывая света горело адское пламя. — И что же отдаешь взамен? — на черном фантоме внезапно растянулась белесый острозубый оскал, а сквозь рокочущий словно сама небесная бездна голос отчётливо сквозили презрение и насмешка. Плата известна всем — за темный дар следует отдать по истечению срока договора свою душу; а срок для человеческой жизни слишком мал. — Невинную жизнь! — властелин презрительно рыкнул, — чернокнижник никогда не был невинным. Казалось, ещё в утробе матери ему удалось вобрать в себя людскую грязь. — Невинную жизнь моего чада! — это была плата за его могущество и жизнь, и она покрывала все его грехи. Новорожденная девочка, всего пара недель от роду, и полностью принадлежащая своему родителю — столь сладостная власть, крохотная, но достойная рук властелина. — Забирай, — оскал стал шире, обнажая несоответствующие тьме белоснежные клыки. Силуэт, рвано дёрнув острым плечом, прегнул голову, от чего могучие витые рога грозно нависли над склонившимся чернокнижником, а адское пламя в насмешке пустило колючие искры. Вслед за жестом откуда-то из затянутого густыми тенями пыльного угла, звеня тонким хрусталем, вылетел крохотный красный шарик, дробью отстукивая каждое свое приземление и в конце концов теряясь в седых холмиках пепла и пороха. Мужчина, словно обезумив и забыв о своем положении, метнулся к месту приземления алой капельки, судорожно зарываясь прямым носом в пепельную труху и выискивая столь желаемый и долгожданный предмет. — По истечению восемнадцатого года человеческой жизни, я заберу дитя. — пророкотал голос, в котором, казалось, слышались сами завывания и хрипы преисподней. Чернокнижник, наконец нашарив дрожащей рукой шарик, вцепился в него зубами и хрипло выдохнул, отплевываясь от пыли. Пред ним как по мановению когтистых лап прямо на ледяном бетоне, развеяв пепел лёгким воздушным толчком, стремительно вырисовывались неровные крючки, затем червяками сползаясь в кучки и переплетаясь в витиеватые иероглифы. Недолго думая, мужчина рывком откинулся на бог, вытянутой рукой выуживая из мелкого саквояжа серебряный нож для масла, и не мешкая, словно спичкой по ребру коробка, — провел им точно по изрезанной складками линии жизни на длани, затем кулаком выдавливая из саднящего пореза черные капли крови. Жидкость горячим бисером осыпалась на сплетения закарючек, мгновенно впитываясь, и вспыхивая колющим знаком на месте падения и изрезанной ладони — пожизненный и неопровержимый знак договора. Шарик, зажатый тисками между зубов, с протяжным скрипом лопнул, хрусталиками опадая в горло, создавая внутренние раны. Но чернокнижник этого не заметил, лишь в трепетном ожидании уставился уже на пустующее место пентаграммы, чувствуя, как по венам медленно-тягуче растекается что-то новое, доселе невиданное обычному человеку. Оно палящей магмой захватывало кровиносные сосуды, но жажда ушла, не оставив в теле и намека о своем существовании. Только жарче становилось, а вместе с жаром пришло осознание — теперь он властен над жизнью. И время взорвалось хрусталью — оно ощущалось, но больше не имело прежнего смысла. Оставалось дело за малым — взрастить плату за свои силы.