Согрей меня!

Лампочка в узком коридоре одиноко подмигнула на прощание, а затем с характерной вспышкой короткого звука перегорания покинула живой мир, погружая помещение в пепельный сумрак вечера. Девушка, безмолвной тенью блуждающая вдоль стены, коротко выдохнула сквозь стиснутые зубы, сгорбив и без того прогнутые под косой дугой плечи. Сегодня ей стало ещё хуже. Уже третий день на очереди, как дрянная лихорадка, ставшая привычной за целый месяц мучений, окончательно отказалась отпускать болезненное тело темноволосой девочки, едким паразитом засев где-то в области захудалой груди. И если до этого возможная степень терпения ее мучений казалась достаточно великой, то теперь, ей впервые за неполных восемнадцать лет стало страшно. Ее хлипкое здоровье волновало окружающих с первых месяцев рождения, с каждым годом ухудшаясь и прогибаясь под тяжёлые болезни. И даже когда ей чуть больше полугода назад поставили неутешительный диагноз — плеврит, — можно было не столь сильно впадать в волнения, как тому поступила ее нянечка. Ее ежедневный ритуал — утренний и вечерний заход в ванную, — сегодня вышел чрезмерно болезненным, а озноб, одолевающий ее последние пару лет, превратился в самую настоящую пытку, от чего не спасал даже обжигающий кипяток из душа, обычно способный навредить своими градусами коже. Девушка чувствовала, как по нежной пепельной кожице, шипя, растекается истинный огонь вместо воды, но глубже, под тонким слоем поверхностной корки, ледянела и стыла кровь, а по всему телу продолжали расходится пугающие строи мурашек в марше под точную дробь ее же собственных зубов. И сейчас — осторожно переступая на подогнувшихся ногах, опираясь захудалой паучьей рукой о стену и прощупывая подушечками пальцев тонкий витиеватый узор старых обоев, она в полном смысле слова начинала испытывать громоздкий внутри желудка ужас, поражаясь собственному состоянию. *** 1/1 Немного горечи Черные как смоль, идеально зачесанные назад и лоснящиеся в перламутровых лучах тусклой лампы волосы, пожалуй привлекали внимание едва ли не больше блестящих из-за тонких стеклышек солидного вида очков глаз, то и дело варьирующих от темно — кариего, до насыщенно-вишнёвого, лукаво пребывая в воздушно-легком настроении. Мужчина не утерял своей слишком красивой молодости, приобретя в придачу незабываемую харизму и взгляд истинного хищника. И все восемнадцать лет, напрочь позабыв о своих бывших поползновениях и недовольствах на людской род, — теперь он царственно восседал в стенах массивного особняка, поигрывая терпкими сгустками сил и ожидая наступления дня его расплаты — словно это должно было случиться не через несколько недель, а через пару пустяковых минут. Он давно позабыл о значимости времени, пока его сила теплилась в помеченных бесконечными ритуалами руках, и свободными ночами терпеливо ожидал второго прихода темного лика. Но теперь он явится отнюдь не за ним. Довольно редко, но все же он вспоминал о своем неуплаченом долге. И пока в захудалой квартирке на краю города взращивалась, но не цвела, — а стремительно угасала его расплата, он предпочитал чаще избегать встречи с болезненным ребенком. Все протекало слишком спокойно для общего дела с преисподней, и, кажется, бдительность чернокнижника параллельно жизненной силе дочери — тлела крохотным сигаретным огоньком в его стеклянной пепельнице. Дитя умирало, — а за последние полгода состояние ее здоровья ухудшилось настолько, что мужчине начинало казаться, что уплата долгов придет даже раньше назначенного срока. — Я закончила на первом этаже. Мне пора, надо бы к девочке зайти. Ей совсем худо стало… — в тон мыслям лепечет низких голос из-за двери. Чернокнижник лениво переводит взгляд на высовывающуюся через дверной проем кудрявую баранью голову Агафьи, старой няньки, нанятой специально в услужение и уход за расплатой. — Сегодня не иди. До понедельника свободна, — если жизненное время девчонки так споро уходило на убыль, то почему бы не воспользоваться горьким шансом? Лишь подтолкнуть болезненное тело к краю, а затем наблюдать, как она поддатливо сделает последний шаг, и, обречённым камнем рухнув на руки мертвым привратникам, отправится в услужении огненной гиены. — Но как же? Она ведь одна… — Я сказал тебе все, — и резким взмахом руки давая понять, что дальнейшего продолжения разговора ждать не стоит, откинул голову на спинку кожаного кресла. Боли в шее и плечевых суставах ушли с пришествие силы, и сейчас чернокнижник лишь насмешливо дёрнул уголком пухлых губ, — человеческие ощущения прекратили свое действие с первых мгновений раскола того алого шарика. Сила, приподнесенная ему фактически даром, не в свой ущерб, — теперь принесла ему ещё больших возможностей, а с тем и наслаждений. Стоило отдать чужую жизнь в счётчик уплаты — и он никогда не жалел о содеянном. Как впрочем и предсказывал ранее. И даже горькость утраты, или мысли о чьей-то смерти — ничто не приносило дискомфорта, не напоминало о существовании горького вкуса на языке. Сейчас для него есть только сладкий. Деньги и влияние — не столь важно, всего лишь как дополнительный приятный бонус. Вечная красота и могущественная, сравнимая с адским пораждением сила — то, чего он всегда желал, и то, чем сейчас он упивается, сидя в своей замкнутой конуре, похожей больше на замок. По темным стенам развешаны письмена и обозначительные метки, но ни одна из них не режет вишнёвые глаза чернокнижника, он давно стал частью этих мрачных изваяний.