Согрей меня!

— Как же ты тут без меня! Я пыталась вырваться, но никак не получалось! Ещё и Динька в аварию попал, что же так на голову все свалилось! — хлопотала меча глазами и не находя себе места от неловкости тетка Агафья, ставя на тумбу около кровати большую жестяную кружку с химозным киселем, а рядом выгружая мелкие бутыльки с разноцветными таблетками. Не приглядываясь, можно было принять эти пилюли за конфеты, — этим Лета успокаивала себя каждый их прием. — Все хорошо, я же сказала. Вам тоже отдых нужен, понимаю, — спешно заверила девочка, зарываясь носом в край одеяла и продолжая бросать понимающие взгляды на восседающую на стуле няньку. Она прекрасно знала график работы женщины, точечным попаданием вспоминая, что вчера старая Агафья дежурила в поместье отца. Понимание того, что родитель решил скорее свести счёты с ее жизнью, никак не гложело Лету. — У тебя лихорадка не сходит! Я на ночь останусь, больше отсюда ни ногой!  Сегодня пепел глаз девчонки не отдавал смертельным морозом. Остатки тепла, бережно дарованного ночным гостем стремительно тлели, вновь уступая место в теле ледяным волнам. Убаюканная чужой кистью на успокаивающейся под чужой приятной тяжестью груди, долгожданным теплом мягкими потоками растекающимся по телу — она погрузилась в впервые за много лет спокойный, глубокий сон, поддаваясь наступающему облегчению после тяжёлой лихорадки, опущенным во сне подбородком натыкаясь на чужие горячие пальцы. Сейчас, вспоминая тот блаженный покой, Лета тихо и свободно выдыхала. От чего-то тощие руки, острые локти прикрытые подвернутыми краями рукавов белесой рубашки, черные пятна на обтянутых тонкой кожей запястьях, шрам на скалящим в улыбке зубы лице — казалось чем-то привычным, давно ставшем частью ее мелкой карманной вселенной, совершенно не пугающим. Словно старый друг, являющийся в редких снах, тот, которого забываешь после полудня, и тот — о встрече с которым мечтаешь после каждого его редкого появления. Вытянутое баранье лицо Агафьи с определяемым выражением неподдельного ужаса, мрачный вздох подавляющий готовый вырваться из глотки крик при виде грязных нефтяных следов от подоконника и до места перевоплощения — Лета могла только игнорировать, устало выдыхая и непонимающе зарываясь носом в ворот теплого шерстяного свитера. — Ночью наверно совсем худо было, ты пила что-нибудь из таблеток? — цепляя пальцами с отросшими ногтями края рюши старого фартука, продолжала судачить женщина. — Нет. Я хорошо себя чувствовала, даже чай на кухне пила, — выдает Лета, запинаясь и переводя взгляд на стоящий около кровати чайник, доверху наполненный жидкостью. — Потом устала, сюда пришла. — спешно добавляет, надеясь на удачное оправдание. Девочка вновь ещё выше натянула край одеяла, опуская ресницы и мерно засыпая под продолжительную болтовню тетки, не вдумываясь в смысл рассказов, хватаясь за остатки уходящего тепла. На пороге самого сна, на краях ускользающего сознания — мелькнула лишь одна мысль, придет ли ночью теплый гость снова? *** День за днём, неделя — и всего каких-то пять дней назад наплывающее облегчение, среди многочисленных часов агонии кажущееся иной жизнью — кануло в вечных льдах лихорадки. Болезнь вновь насела на тощие плечи Леты, вдавливая в теплый матрас, и душа извечно пахнущим травяным чаем и молоком одеялом. Озноб поражал тело, дрожью и дробью стучащих челюстей отзываясь физически. Тепло, то самое нечеловеческое тепло покинуло комнату девочки, в своей карманной вселенной она вновь была одна. И только на следующий день после первой своей ночёвки радуясь улучшениям самочувствия, только в тот же день оставь Агафья сонную Лету, как та же ночь вновь зубами вцепилась в грудь темноволосой девчонки, выкачивая даже те крупицы сил, что оставались на борьбу с проказой. Редко по ночам, на краю сознания и болезненного сна она вновь вспоминала горячие руки и внезапно ставшую в ее памяти человеческую улыбку темного гостя, уже давно считавшегося вторым жителем ее крохотного пепельного мира. Виолончель продолжала завывать каждую ночь, и вот её стоны вновь приобрели старый печальный лад — она снова отпевала душу Леты, а комната — ее дорогая вселенная, где стол, тумба и шкаф охраняли самую главную драгоценность на всем свете — портрет ее матери, — теперь она тоже как прежде молчаливо погружалась в горькое одиночество. Лишь неизменными остались ласковые прикосновение нежной мертвой пери Луны, что каждую ночь заглядывает в хлипкую оконную раму, окидывает своим белесым молочным взором медленно тлеющую жизнь девочки. Теперь казалось, когда ее мир окончательно захлебнется в одиночестве, когда ее душа беглым лунным кроликом выпорхнет из тела, лишь только дивной красоты Луна будет наблюдать это увядание. Пара недель до восемнадцатого восхода солнца. Для Леты это будет восемнадцатый, последний закат. Седьмая ночь отмеряла свой ход, мысль о тепле, о горячих пальцах уже давно бумажным обрывком улетела за серые стенки квартиры, последний раз, когда в фантазиях на грани реальности девчонка вспоминала о своем госте — этот обрывок с треском влетел в окно, а вслед за ним на грани сознания остался и печальный пепел взгляда. Виолончель грустно плакала за картонной стеной, а Лета что-то бессвязно бормоча, — словно на прощание — окидывала взглядом неровные рисунки на стенах. На стремительно синеющих губах, заиграла кривая и неуверенная улыбка. Впервые за долгую неделю, сквозь звон тишины в комнате и негромкие звуки невесомой музыки, слышалось движение. Пройдя сквозь скрип оконной рамы, по гладкой поверхности стола — затем и пола, стучали когти, протягивая от каждого своего размеренного шага тягучей жижей нефтяной след. Одиночество отклеилось от вселенной, во тьме кромешной ночи — угловатыми контурами вырисовывалась белесая рубашка, а сквозь пепельный холод лихорадки, в комнату пробирался долгожданный гость на грязных лапах. *** Лета* — река забвения в Аду.