Согрей меня!

— Теперь я хотя бы не одна, — выдает тихо, обречённо сиплым голосом, где-то в подсознании радуясь тому, что в наблюдающей за ее скоропостижным увяданием карманной вселенной, теперь стало — пусть всего лишь на краткий срок — на одного жителя больше. И одиночество, стремительно захватывающее родные стенки комнаты, теперь медленно отступало, будто в неведении боясь темного гостя. Он вздрогнул — позорно для статного и всемогущего властелина, дёрнул плечом в обыденно насмешливой, теперь в миг приобретшей совсем иной, непонятный посыл привычке. Спешно меняя свой облик, представляя миру не только свой неуверенный (просто смех!) интерес, но и вполне человеческое тело. Разве что из-под рукавов белой рубашки, в темноте выглядящей особенно жутко, аккуратно подвернутых до тощих локтей, выстраивалось несколько длинных цепочек чернеющих в лунном свете пятен, — как в следствии объяснения своей силы. Медленно, себе в отчаянный истеричный смех подходя к уставившейся на него раскосым серым бархатом девчонке, он, прищуривая лисьи зелёные глаза, старательно разбирал новое ощущение, совсем инородное в его вечном существовании. — Чувствуешь себя одинокой?  — Сейчас я одна, — поправляет все ещё сиплым голосом Лета, словно разговаривает не с самим дьяволом, а очередным воображаемым другом. И даже длинный ровный шрам, опаясывающий правую скулу, выглядел отнюдь не пугающе. — Полагаю, плохое самочувствие? — мысленно встряхнув головой, отгоняя от себя странные ощущения, он вновь возвращается к своему первоначальному оскалу чистого ехидства бездны, насмешливо задавая свой вопрос, и попутно несколькими пасами руки подгоняя к себе стул, словно в откровенном издевательстве действуя на обречённое сознание Леты. Но та, пусть и взбрыкнула в опасении — смолчала. От сидящего близко на стуле мужчины тянуло самым настоящим пламенем, и жар чувствовался наконец не на тонком поверхностном слое, а под самой кожей. — Мне очень холодно, — призналась девчонка, опуская взгляд на край пухового одеяла, торчащий у ее шеи и напоминающий накрахмаленный воротник. Он улыбнулся. Не скалился, теперь улыбался человеческой улыбкой, от чего самому же становилось некомфортно. Наблюдая уже спокойным и все больше изучающим детали взором, переходя от веера ресниц, с которых словно на яву медленно ссыпался пепел печальных серых глаз. Зажатая меж стенкой и доской шкафа, корчащаяся в судорогах и с таким отреченным видом терпя его присутствие, словно он не был частью вечности, темным ликом, что фактически забрал у нее жизнь, подарив целые пакеты адовых мучений. Но она ведь знала, кто он такой. Невинная душа — драгоценность ценою в тысячи жизней, с самого первого вздоха принадлежащая огненной бездне. Сейчас, эта мысль медленно прекращала забавлять его. Поняв, что ведь себе во вред он восседает перед ее кроватью, и инородные ощущение его не отпустят — здесь, в захудалой комнатушке с серыми стенками, он плавными движениями поднялся со стула, напоследок бросая внимательный взгляд, уже без тени улыбки, неспешно возвращался к своему эфирному образу. — От тебя пышет жаром. Надеюсь, хотя бы в Аду я наконец согреюсь, — уже более уверенно доносится вслед, с отчётливой интонацией безнадежной злости. Торкнуло. Вечный организм дрогнул, словом, что-то саднящее сквозь слова девчонки ледяным воздействием обрушилось на него, и даже то тщательно отгоняемое чувство сострадания, поперек злорадству перед получением своей драгоценности, полностью отдавшейся в его власть через каких-то пару недель. Уже без сомнения разворачиваясь на слова Леты, вновь возвращая человеческий облик и игнорируя все ещё стоящий рядом стул, приземляется прямиком на корточки, упираясь коленями в низкий деревянный бортик кровати. Рукой, тощей человеческой рукой медленно тянется на встречу девчонке, решая в забаву посмотреть на чужую реакцию. Лета, в первый миг решив, что дьявол уже спешит забрать ее под покровительство чистилища, — навстречу тянет руку, а затем понимая, что в ином проблема — буквально отскакивает, затылком натыкаясь на стенку шкафа. И то не важно, в ту ночь, луна светила по особенному. Она освящала отнюдь не человеческие жизни, даря свой печальный ласковый свет одинокому окошку, по-доброму, по-матерински заглядывая сквозь хлипкое стекло, любуясь своей дочерью. В ту ночь, сжимающий в тисках холод, наконец отступил. Все равно, что истинный в своем обличии грех, чернее ночи мглой тянется за прикосновением к хрупкому полевому цветку. Стоит надавить чуть больше, и нежные фарфоровые лепестки бесшумно разломятся, на последок исполняя свой красивый девственный танец, прежде чем кануть в огне. Дьявол желает помочь человеку, а человек, Лета — тянется на встречу темному лику, словно уже от незнания иного выхода, — пытается ухватится за остатки тепла, в последний миг жизни согреться, пусть и не человеческим источником. Чужая ладонь мягко ложится на грудь Леты, и в тот же миг, подобно той самой адской печати, горячие потоки расходятся волнами по телу, и нет желание и сил вырываться. Пока рука мирно покоится на коже, пальцами цепляя глубокую ложбинку на шее — душу, Лета беспомощно обмякает, слабо прикрывая глаза. Она не одна — с ней он, чистое воплощение огненной бездны, с ней его тепло — впервые победившее ледяную пытку, впервые за долгие недели устроившееся на ее теперь уже мерно вздымающейся груди. Она стала к кому-то ближе. На долю космической струны, впервые чувствовала себя не спокойно. Он стал к кому-то ближе. Пусть и на одно мгновение, одно лишнее прикосновение — не значащие в его вечности и частички секунд. В этом пространстве, мягко залитом нежными прикосновениями пери Луны, под завывание печальной виолончели — они были совершенно одни.