Восставшие из мёртвых.

Я, вернее, теперь с полным правом можно сказать «Мы», вернулись домой. Я открыла ключом дверь, сняла легкую куртку, которая, к тому же, была грязной после того, как повалялась вместе со мной в канаве, бросила ее на скамейку, чтобы потом почистить, и прошла в кухню. Открыв дверь, я с изумлением увидела на столе шоколадный торт, точь-в-точь такой, какой мы отскребали от витрины с Джорджем. И две чашки под чай, и заварник. И букет лилий, которые наполняли кухню пряным волшебным ароматом. В этот момент в моей голове явственно прозвучала фраза: « Обана…». «Заткнись!» — подумала я. Полная тревожных предчувствий, я поняла, что это, видимо, следы Киппса. Оглянувшись, я, действительно увидела его. Он стоял у плиты, опершись на неё спиной, очень бледный, и поэтому, очень рябой, с плотно сжатыми губами, с большими глазами, казавшимися почти чёрными от расширенных, видимо, от волнения, зрачков. — Привет, Люси, — сказал он слегка охрипшим голосом. — Хочешь чаю с тортом? Я не хотела, так как только что напилась и наелась досыта у Джорджа и Фло. Но разве можно отказать человеку с такими глазами и лицом, глядя на которое, кажется, что он сейчас разрыдается. Очень мне не нравилось такое выражение. Настораживает как-то. — Ээээ… хорошо, — сказала я. Подошла и села за стол. Киппс тоже подошёл, взял в руки заварник и я с удивлением увидела, что он с трудом удерживает чайник — так у него трясутся руки. Господи, да что происходит?! Он тоже заметил эту дрожь, увидел мое встревоженное лицо, потому что вдруг поставил заварник обратно, сел на стул и вдруг сказал тихо: — Люси, ты не нальёшь мне немного бренди? А то мне надо тебе кое-что сказать, а я боюсь, у меня не хватит храбрости. Ещё более встревоженная, я встала, достала из шкафа бутылку и налила ему в чашку бренди, и себе заодно. Если ему нужна храбрость чтобы что-то сказать, то мне, видимо, она потребуется, чтобы выслушать. Киппс одним духом выпил бренди, а затем, слегка прокашлявшись, начал: — Люси, я прошу тебя уделить мне немного… нет, наверное, немало времени. Хочу, чтобы ты выслушала меня, и совершенно не жду ответа. Просто, хочу поставить тебя, так сказать, в известность… хочу, чтоб ты знала. «Боже, что?! Что я должна знать?!» — подумала я в панике. И, вдруг, услышала у себя в голове: «Тихо! Хватит причитать, ты мешаешь мне слушать!» Я, аж, дернулась, и даже, кажется, зашипела. Киппс с испугом посмотрел на меня. Я поспешно закивала ему, показывая, что готова слушать его. Киппс снова начал говорить, глядя на свои сжатые вместе ладони: — Люси, я хочу сказать тебе, что уже очень давно я понял, что я… что ты очень много значишь для меня. Собственно, я начал это понимать, наверное, с нашей первой встречи. Ты ещё тогда только начинала работать с Локвудом, а я работал на Фиттис. Из всех виденных мною агентов ты была самой необычной. Самой одаренной, но, одновременно, смелой, решительной, скромной. Мне было жаль, что я не могу узнать тебя поближе — мы тогда враждовали с Локвудом. Но я даже пытался сказать тебе тогда, что если ты захочешь, можешь уйти к нам. Боже, как это было давно, как наивно и глупо, наверное, выглядело! Киппс заволновался, и чуть не опрокинул пустую чашку. Я забрала ее и поставила подальше. — Потом, когда мы стали работать вместе, я понял, что ты ещё лучше, чем я думал. Ты была такая смелая… Ты попадала в такие сложные ситуации, и выходила из них с честью. Ты спасала друзей от смерти. Ты была на Другой стороне, ты боролась со скупщиками артефактов и с самой Мариссой. А ещё ты была очень красивой… «Яааа?!» «Да, тише ты!» — А самое главное, — продолжал Киппс, — я понял, что место рядом с тобой занято. Что кроме Локвуда ты ни на кого и не смотришь. Зато на него ты смотришь так, что понятно, что ты любишь его больше всех людей на свете. Это было очень печально. Печально для меня, потому что я осознал, что тоже люблю тебя, а уже было поздно поворачивать назад. Киппс замолчал и какое-то время опять смотрел на свои руки. Молчала и я. Что тут скажешь, все это так и было. — Так я и жил со своим чувством, недалеко от тебя. Вы приняли меня в свою компанию, и я был счастлив, так как мог находиться рядом с тобой большую часть времени. После моего ранения на Той стороне, сил у меня особо не было, и я довольствовался малым — просто видеть тебя. И вдруг эта смерть Локвуда. Ты так тяжело переживала ее, что я постоянно боялся за тебя. Мне было тяжело смотреть, как ты страдаешь, лежишь в депрессии, моришь себя голодом. Я хотел поддержать тебя, хотел дать тебе понять, что я рядом, что я могу помочь. И ты стала мне ещё дороже, потому что я боялся тебя потерять. Киппс снова сделал паузу, вдруг встал, налил себе и мне чаю, выпил его залпом и снова сел. — Но, после двухнедельной жестокой депрессии ты резко изменилась. Прямо, в одночасье. Ты, прямо, ожила. Стала есть, выходить из дому, причём, иногда, непонятно куда. Стала читать книги. Я заметил, что ты пользовалась артефактами, рапирой и цепью — осевшая на полках пыль была стёрта. Знаешь, что я думаю? Я думаю, к тебе приходил призрак и ты вступила с ним в контакт. «Вот, черт!» «Нифига себе!» — одновременно воскликнули мы с Черепом. От этих признаний я совершенно растерялась и не знала, что сказать. Я смотрела на Киппса, широко раскрыв глаза, и, кажется, рот. Но Киппс продолжал: — Я думаю, что ты вступила в контакт с призраком Локвуда. Что ты что-то замышляешь вместе с ним. Что бы это ни было, это очень опасно. Люси! — Киппс почти закричал, — Люси! Я хочу сказать тебе, что я — здесь, я люблю тебя, я не хочу, чтобы с тобой приключилось какое-нибудь несчастье! Просто знай, что ты всегда можешь на меня положиться. Если ты захочешь, я буду рядом с тобой всегда… Я смотрела на Киппса, ни слова не говоря. Я вдруг увидела его совсем по-новому. Увидела взрослого мужчину, который многое перенёс, многое познал. И который любит меня. Это было странно. И, наверное, приятно… — Спасибо тебе, Квилл… Спасибо, я все поняла… — только и смогла я ответить. Киппс встал, немного постоял в нерешительности, затем взял мою руку в ладони, подержал, затем поцеловал эту мою руку и вышел. Вскоре я услышала, как хлопнула входная дверь. «Уффф… Я успел вовремя. Прямо, сел в последнюю дверь последнего вагона» — услышала я у себя в мозгу голос Энтони Люсьена Скаллза.