Инферно

Чонгук обожает заставать Тэхёна за игрой на скрипке, обожает это разливающееся в нём нежное чувство, когда омега замечает, что за ним наблюдают, и смущённо улыбается. Чонгуку хочется его поцеловать, только вот их разделяют метры между балконами в соседних номерах отеля. Как же это бесит, и пускай идея с раздельными номерами принадлежала самому альфе. Чонгук оборачивается на читающего бумаги Намджуна и недовольно буравит его взглядом. Этот альфа всем хорош: верный друг, отличный работник, замечательный человек, — только вот своим желанием жениться на Чимине раздражает, а сейчас дополнительным процентом бьёт ещё и отлучение от Тэхёна. Кто-то ведь должен следить за тем, чтобы Намджун не распускал руки лишний раз, а никому, кроме Чонгука, это, собственно, и не нужно, так что ему и следить. Тэхён на это только недовольно покачал головой, а затем увёл уже не вытерпевшего, во всю ругающегося Чимина по магазинам. Намджуну отвлекающий, давящий взгляд наконец надоедает, и, отложив бумаги, он поворачивается, поднимая голову и смотря тем самым взглядом, который обычно подразумевает вопрос: «Ну что тебе?». «Отвали от Чимина», — читается огненной строкой в глазах Чонгука, и на этом молчаливый разговор альф заканчивается. В это время Тэхён устаёт от скрипки. Заметив, что Чонгук больше не смотрит, он возвращается в номер, аккуратно ставя инструмент около двери, ведущей на балкон и подсаживаясь к Чимину с взятым по пути апельсином. — Не понимаю, почему Чонгук так против твоих отношений с Намджуном, — говорит омега, чистя фрукт и наблюдая за тем, как изящно подводит свои глаза его друг. У Чимина особенный стиль, простой, но дорогой и элегантный; омега умеет себя показать, и Тэхёну это в друге очень нравится. — Чонгук против любых моих отношений, — не поворачиваясь и не отвлекаясь от дела, отвечает Чимин. — Ты бы видел, как одного моего ухажёра встречала охрана дома с пушками и во главе с самим Чон Чонгуком. Нет, Тэхён не видел, но ему эта картина очень даже ярко представляется и заставляет улыбаться. Чонгук весь такой серьёзный, строгий, настойчивый и требовательный, но с Чимином он ведёт себя иначе: как говорит сам омега, ухажёров пушками встречает, а рядом с братом на коленях стоять готов. И не то чтобы Чонгук обделял вниманием Тэхёна, но никаких слов любви, которые альфа так часто говорит брату и так никогда говорит своему омеге, а слышать хочется, чтобы самолюбие потешить. Вовсе неважно, что Тэхён сам всего три слова сказать не готов: он чужому самолюбию лишней энергией уж точно не позволит питаться. — Спорю, тот альфа на месте сознание от страха потерял, — смеётся Тэхён, разделяя апельсин на дольки. — Сознание терять пришлось мне, чтобы Чонгук того парня не убил, — недовольно хмурится Чимин. Этот омега брата любит, безгранично и вечно. Пожалуй, он бы Намджуном пренебрег, но встал бы на сторону Чонгука, потому что для Чимина Чонгук — это всё: заботливый брат, верный друг, защитник, в какой-то степени первая любовь. Но несмотря на эту всем известную истину, Чимин ни за что не позволит Чонгуку думать, что ему разрешено говорить своему любимому брату что можно, а что нельзя. Впрочем-то, альфа ничем омегу и не ограничивает, но вот его ревность и недоверчивость в отношении других альф так невыносима. Чимину казалось, что персона Намджуна идеальна: этот альфа — лучший друг брата, истинная любовь омеги, — но и здесь Чон Чонгуку, чтоб он провалился, что-то не нравится. Вот пускай и сидит теперь в соседнем номере и руки чешет как к Тэхёну прикоснуться хочется, а Чимин уверен — хочется. — Он рано или поздно от вас отстанет, — пытается успокоить друга Тэхён. Он протягивает Чимину дольку апельсина, и тот подхватывает её губами, всё ещё недовольно осматривая свой вид в зеркале. — Не думаю, что у него уже будет право голоса, когда мы с Намджуном поженимся, но я хотел бы, чтобы Чонгук был на свадьбе, а не узнал о ней где-нибудь на семейном ужине. — Вы с Намджуном решили пожениться? — не удивлённо, скорее чуть любопытно спрашивает Тэхён. — Уже давно, — Чимин наконец откладывает зеркало в сторону и поворачивается к другу всем телом, — но мы решили подождать с новостью. — И как долго ждёте? — насмешливо улыбается. Тэхён ни на долю не сомневается, что уже достаточно долго. — Почти год. — Мне стоит подсуетиться и отвлечь Чонгука? — вскинув бровь, спрашивает омега, закидывая в рот последнюю дольку. Чимин неуверенно кивает. Он выглядит таким счастливым рядом с Намджуном. Смотря на них, Тэхён видит влюблённую семейную пару, чувствует умиротворение, идиллию, нежность, заботу. Это так правильно и естественно. Чимин хороший человек, Намджун тоже. Они подходят друг другу и Вселенная, кажется, впервые не ошиблась в своих расчётах ни на цифру в погрешности. У Тэхёна же с Чонгуком всё совсем не так. С того приёма на вилле Чонгука прошло три года. Тэхён за это время закончил университет и сейчас занимается дизайном, порой читая студентам лекции по истории искусств. Чонгук же окончательно принял бразды правления компании, построенной ещё его прадедушкой, и вовсю начал её расширять, предлагая новые идеи совету и осуществляя их, далеко не всегда дожидаясь положительного ответа. В отношениях альфа и омега, к счастью, тоже продвинулись. Чонгук целый год приезжал к Тэхёну в Рим, водил на свидания, дарил дорогие подарки, ухаживал, как того и стоило ожидать от альфы, воспитанного в достатке твёрдой рукой родителя, но главное, что нравилось Тэхёну в Чонгуке, — его порой даже излишняя честность. Когда альфа говорил, что едет в клуб, чтобы расслабиться с друзьями, он ехал в клуб, и когда Тэхён чувствовал на нем запах другого омеги, альфа, говоря, что вокруг него крутились стриптизёры, не лгал. Тэхёну не стоило переживать, что Чонгук ему изменит, потому что в таком случае альфа всё равно признается. В то последнее утро на вилле Чонгук сказал, что ему есть, что скрывать, но на самом деле от Тэхёна он не скрывал ничего. Возможно, именно это спустя целый год омегу и подкупило. Он не многого ожидал от этих отношений, ни на что старался не надеяться и в целом действительно думал, что Чонгука надолго не хватит, но тот всё приезжал и приезжал в Рим прямо из Лос-Анджелеса или Гонконга, звонил в звонок тэхёновой квартиры и протягивал букеты цветов, словно ему ничего не стоило бросить все дела и приехать, а ведь Тэхён знал, что бросить всё альфе ещё ой как стоило. Как Чимин и говорил, злость на Чонгука за давнюю выходку действительно постепенно сошла на нет. Стоило быть непредвзятым, узнать альфу получше, узнать самого себя получше, и в конце концов обида и всё то представление на вилле выглядело цирком. Но на этом их разногласия не закончились. Тэхён с Чонгуком нередко спорили, ругались, расходились во мнениях, пару раз доходило до драк, а затем сами же друг друга лечили словами, пластырями и сексом. Всё-таки правильно говорят, что самый лучший секс — примирительный. Прошло два года, прежде чем Чонгук, уперевшись своими огромными оленьими рогами, убедил Тэхёна переехать в Лос-Анджелес. До сих пор время от времени он выслушивает лекции о том, что Рим круче и вообще — почему бы не жить на итальянской вилле Чонов, раз Чонгуку уже не так обязательно посещать главный офис, а обосноваться можно ведь где угодно. Но здесь мы возвращаемся к огромным оленьим рогам. Не вытерпели они, впрочем, через полгода, и вот незапланированная поездка в Рим. 1000000:1 Не в пользу Ким Тэхёна, но всё же. Нетерпеливый стук в дверь, и Чимин моментально подрывается с кровати, отбрасывая зеркальце в сторону. Он поспешно, но придирчиво осматривает себя, ждёт вердикта от Тэхёна и только лишь когда тот поднимает большой палец вверх, улыбается, направляясь к двери, чтобы открыть. Тэхёну нравится, что Чимин так старается для Намджуна: красиво одевается, красиво красится, красиво укладывает волосы, вкусно пахнет, изящно и легко движется. Тэхёну, может быть, и хотелось бы делать что-то подобное для Чонгука, но того слишком часто нет рядом, чтобы напрягаться, а когда альфа всё же уделяет своё драгоценное время, то весь внешний вид всё равно моментально портится под требовательными поцелуями и сильными руками. Провожая друга взглядом, омега лишь пожимает плечами. Тэхёну больше необязательно стараться, чтобы быть красивым. Однако игру с кожурой от апельсина он всё же оставляет и проскальзывает в гардеробную комнату, стягивая с себя по пути лёгкий свитер и свободные штаны: для прогулки по городу всё-таки стоит выбрать что-то более подходящее. В своих чемоданах Тэхён находит тёмно-зелёную рубашку и светлые брюки, не решаясь остановить свой выбор именно на этом, откладывает в сторону, продолжая рыться в чемодане, но чиминово «ему понравится, если вы останетесь голыми в номере» позади заставляет обессиленно вздохнуть и выпрямиться. — Я ему на мозги капал не для того, чтобы просидеть в отеле все три дня. Тэхён доверяет вкусу Чимина, поэтому выбранные другом белая полупрозрачная рубашка и бежевые брюки со стрелками омегу ничуть не смущают своей излишней для прогулки открытостью. — Ты выглядишь сексуально. Ещё губы тинтом и вот эту вот подвеску, и, честное слово, Намджуну придётся бороться с тобой за моё сердце. Тэхён корчит грустную рожицу, что-то неразборчиво тянет про незаконные комплементы и вместе с Чимином, ищущем на столе тинт, внезапно заливается смехом.

* * *

— Из всех возможных мест в Италии ты действительно притащил меня в Ватиканскую библиотеку, — недовольно шепчет Чонгук. — Замолчи и иди, ничего не трогай и не мешайся. Мы ненадолго. Чонгук не любил музеи и «эти всякие тэхёновы библиотеки». Единственную книгу, которую альфа читает, называют бухгалтерской, а бесконечные документы не в счёт. Тэхён, напротив, человек искусства; музеи, выставки, книги, картины, статуи и прочее культурное наследие ему не безразлично, омега всем этим наслаждается и к этому тянется. На этот раз, впрочем, его посещение Ватиканской библиотеки — лишь услуга хорошему другу. — В интернете наверняка полно снимков этой картины, — продолжает ворчать Чонгук. — Почему он просто не может скачать их? — Никакой уважающий себя исследователь не станет писать о чём-то, не видя в живую, и уж тем более не станет скачивать картинки из интернета. Профессору Джонсону нужны детали, — закатив глаза, раздражённо отвечает Тэхён, пока их ведут в нужный зал. — Тогда почему он сам не может приехать и получить снимки? — У профессора нет разрешения на пользование этой библиотекой, — чуть помолчав, не решаясь, говорить или нет, омега всё же выдыхает. — А ещё ему запретили въезд в Италию. Чонгук прыскает в кулак. — Дай-ка полюбопытствовать, кроха. Из-за чего? Тэхён тушуется. Вот он так и знал, что Чонгуку только дай повод понасмехаться над чем-то важным в жизни омеги. Профессор Джонсон в своё время многое сделал для Тэхёна. — Пытался спереть что-то с виллы Боргезе. Угроза национальному достоянию и всё такое. К счастью, его просто депортировали вместо отсидки в тюрьме. Как выкрутился, до сих пор загадка. Чонгук прыскает в кулак снова, но больше ничего, слава Богу, не говорит. Вот она. «Карта Ада»* самого Сандро Боттичелли. Тэхён поражён. Иллюстрация к великому произведению Данте настолько детализирована и проработана, что грех — хотя бы не приоткрыть рот от удивления. Протянув работнику своё разрешение на съёмку, Тэхён разворачивается к Чонгуку и забирает у него сумку с фотоаппаратом, настраивает технику, не забывает про отключение вспышки и приближает объектив, делая детальные снимки картины. Чонгук всё это время молча наблюдает за увлечённым своим делом омегой, и, признать честно, тот намного красивее, чем вся эта «национальная культура» вокруг. Тэхён долго подбирает ракурсы, фотографирует в отдельности чуть ли не каждый миллиметр, а затем ещё минут пять придирчиво осматривает картину. — Вы закончили? — интересуется работник библиотеки, осторожно заглядывая в лицо омеги. Тот, не поворачиваясь, кивает и выдыхает, когда работник с излишней аккуратность переносит иллюстрацию в другой зал, возвращаясь для того, чтобы проводить гостей библиотеки. — Большое спасибо, что приняли нас, — благодарно кивает Тэхён и вместе с Чонгуком скрывается за дверью выхода, на ходу просматривая сделанные фотографии в очередной раз. — Я всё ещё не разбираюсь в искусстве, если ты помнишь, — за долгое время наконец подаёт голос Чонгук, — но мне интересно, что именно ты так долго рассматривал, кроха. — Картину, — не отрываясь от своего занятия, говорит Тэхён, чуть приостанавливаясь, чтобы ни во что не врезаться ненароком. — Ты всё время окружён всем этим. Тебя действительно так очаровала картина? Тэхён поднимает взгляд и чуть хмурится, вглядываясь в лицо Чонгука. Он это серьёзно? Чонгук ведь знает, насколько Тэхёну «всё это» важно. — Да, Чонгук, — устало выдыхает омега. Ему не хочется снова и снова возвращаться к этому разговору, но пока Чонгук спрашивает и настаивает на бесполезности работы Тэхёна, тот будет продолжать её упорно защищать. — Разве тебя не трогает факт того, что ты прикасаешься к истории? Смотришь на оригинал картины, написанный ещё в пятнадцатом веке одним из великих художников? — омега чуть прищуривается, ещё внимательнее вглядываясь в глаза Чонгука, но там абсолютное ничего. — У тебя не взрывается мозг от осознания? Альфа мотает головой. — Так и думал, — выдыхает Тэхён и продолжает копаться в снимках на фотоаппарате. — Но, — вдруг подаёт голос Чонгук, — у меня взрывается мозг от осознания, что ты стоишь напротив меня прямо сейчас такой красивый и пытаешься игнорировать. — Опять ты о красоте, — больше не отрываясь, говорит Тэхён. Ему это, скорее, уже надоедает, чем обижает. — Ты хоть что-то другое во мне замечаешь? — Я всего тебя замечаю. — Да? — недоверчиво вскидывает бровь омега. — Например? Или снова не хочешь говорить очевидное? — Тэхён, я не понимаю значимость исторических объектов и уже тем более не ценю их. Всегда можно создать что-то новое, более лучшее, современный мир погружен в бизнес и выгоду, поэтому я интересуюсь, почему ты так увлечён тем, что по своей сути бесполезно. Омега закусывает губу, останавливая подкатывающие, но ещё не навернувшиеся слёзы. Тэхён смирился с тем, что Чонгуку искусство неинтересно от слова совсем, к счастью, альфа хотя бы не додумался запрещать и осуждать, но то, что он называет искусство бесполезным, действительно задевает. Какой же Чонгук, чёрт его возьми, чёрствый сухарь! Тэхён выдыхает. — Картины, музыка, литература — всё это сублимация, а человеку нужно сублимировать, потому что невозможно удержать внутри то, что так и рвётся наружу. Искусство — это красота и безобразие. Оно нас вдохновляет, дарит нам положительные и отрицательные чувства, потому что любое проявление чувств — это реакция, а значит, тебя это уже задело, — омега, переводит взгляд с чонгуковых глаз на губы, но моментально возвращает обратно. — Деньги — это хорошо, и эти деньги останутся твоим детям, внукам и правнукам на жизнь, но всё, что о тебе вспомнят, это то, что ты просто умел зарабатывать деньги. Попробуй посчитать в каком колене о тебе забудут? Искусство — это единственное, ради чего живёт человечество, потому что человеку нужны всплеск чувств, ответы на вопросы, которые дают слова песен и книг, иллюстрации, статуи. Чонгук, деньгами может жить человек, но не человечество.

* * *

— А вы чего такие кислые? — недоуменно восклицает Чимин, откладывая меню в сторону. — Снова поругались, что ли? — Нет, — постукивает пальцем Чонгук по столу. Его выражение лица и недовольный голос говорят об обратном. Чимин переводит взгляд на Тэхёна, тот не подаёт вида, что что-то не так, всё копается в фотоаппарате и, видно, не собирается комментировать поведение Чонгука. Намджун, тоже чувствующий напряжение, только качает головой и поднимает на друга вопрошающий взгляд. Тот ответом не удостаивает. — Andiamo! ** — снова восклицает Чимин в надоевщем ему молчании. — Я задел его самолюбие, — подаёт голос Тэхён. — Всё в порядке, он скоро перестанет дуться. — Я не дуюсь, — продолжая буравить взглядом стол перед собой и постукивая пальцами, сухо отвечает Чонгук. — Как скажешь, любимый, — не поворачиваясь к нему, говорит Тэхён. Чимину это не нравится. Как его брат не понимает значения искусства, так и сам омега не понимает, почему эти двое вечно ругаются, спорят, играют в молчанку по поводу и без. Так отношения не строятся, но это не дело Чимина, у него нет права вмешиваться в связь между двумя, пускай перед ним сейчас сидит яркий пример обратного. Чимин на всё это действо лишь недовольно мотает головой. Наконец им приносят обед, и неловкое молчание заполняет хотя бы звон посуды. Тэхён, так и не притрагиваясь к блюду, вскоре тянется через стол к Чимину, чтобы показать фотографию, и рассказывает что-то о первом круге ада, изображеном на картине Боттичелли, а Чонгук снова думает, что его омега намного красивее всех этих непонятных картин. На фоне Рима, чей вид открылся с террасы ресторана, и с лёгким ветром в волосах, и с этими блестящими губами, и в полупрозрачной блузке, и с тонкой подвеской, и с изящными длинными пальцами, держащими сейчас фотоаппарат. Тэхёну не позволено служить искусству, потому что он сам его часть. Чонгук невольно тянется к пояснице омеги, осторожно притрагивается, успокаивающе водит вдоль спины, вину загладить пытается. Альфа нечасто считает себя неправым и уж тем более виноватым, но сейчас считает, что виноват перед Тэхёном за то, что задел его чувства. Он не должен был снова давить. Что с ним такое? Чимин, заметивший эту ласку и упорно сдерживающего улыбку Тэхёна, улыбается сам. Может быть, у этих двоих не всё так уж плохо.

* * *

— Намджун останется с Чимином в нашем с ним номере, так что я ночую с тобой, — говорит Тэхён, не поднимая взгляда и протискиваясь между дверным проёмом и Чонгуком. — И, — круто повернувшись, грозит пальцем омега, — ты ни им не будешь мешать, ни меня доставать своими возмущенными возгласами. Чимин большой мальчик, его дело, с кем делить постель. Отстань от него. Чонгук, на удивление, необычайно спокоен, стоит себе всё так же у двери, молча смотрит на Тэхёна и кивает на его слова. Омега уже думал, что придётся с альфой либо драться, либо трахаться, но обошлось лишь небольшой угрозой, и это Тэхёна удивляет. Чонгук слишком гордится своими мощными рогами, чтобы позволить себе их потерять. — Чем займёмся? — сложив руки на груди, почти неслышно спрашивает альфа. — По городу, я так понимаю, мы сегодня нагулялись, фильмы, как я помню, ты не любишь, книги не люблю я, а темы для разговоров мы на сегодня тоже исчерпали. — Тогда, давай задумаемся, почему мы вместе? — чуть склонив голову, но по-прежнему не поднимая взгляда, спрашивает омега. — На одной истинности не удержишься, когда между людьми нет ничего общего. — Я тебя люблю, и мне неважно, что у нас… порой возникают разногласия, — Чонгук подходит ближе, пытается заглянуть Тэхёну в лицо, но тот упорно уводит его, не позволяет. — Ты плакал? Тэхён, я тебя обидел? — Я уже давно научился не обижаться и не реагировать на твои слова, — выдыхая, говорит омега и чуть приподнимает голову. — Но иногда мне нужно снимать напряжение, чтобы вместо стула я не сломал ночью шею тебе. — Искусство — это выплеск эмоций, — говорит Чонгук, притягивая Тэхёна к себе и обнимая. — Ты моё искусство, а твои слёзы — выплеск эмоций, да? Тэхён молчаливо кивает, обнимая в ответ. — Я придумал, чем нам заняться, — вдруг лукаво улыбается омега, чуть отстраняясь от альфы. — Надеюсь, выплеском эмоций, — в ответ улыбается Чонгук. — Искусством, Чон Чонгук, искусством. Тэхён всегда закусывает губу, когда Чонгук входит в него, и альфе это нравится до сноса его рогов вместе с крышей. Он входит полностью, задерживается, не двигается, любуется открывшемся ему видом и лукаво улыбается на поднятый, недовольный, нетерпеливый взгляд. А Чонгук ведь попросту не может освободиться от очарования этого самого красивого омеги в мире, его омеги. За три года отношений Тэхён заметно изменился. Он был таким эмоциональным, вспыльчивым, стоило сказать слово не так, в постели омега, однако, наоборот, был весь зажат, скромен, неловок. Чонгук помнит тэхёновы слёзы в их первый раз. Сейчас же омега такой спокойный, сдержанный, на многие чонгуковы недовольства и обидные слова он отвечает осуждением во взгляде и молчанием. В постели же Тэхён тоже изменился: стал чуть более открытым, стал доверять и своему собственному телу, и Чонгуку. Мальчик вырос. — Ты собираешься?.. — опустив взгляд вниз, намекая, но не произнося вслух, шепчет Тэхён. — Что? — рассматривая омегу, лукаво улыбается Чонгук. Ему нравится, когда Тэхён не догововаривает, избегая произносить вслух все эти пошлости. Чонгука это заводит больше, чем если бы Тэхён просил его трахнуть. — Чон Чонгук! — вскрикивает Тэхён и с этим криком вцепляется в волнистые волосы альфы, внезапно толкнувщегося внутрь. Чонгук всегда такой созерцательный и молчаливый, но резкий и порой грубый в постели. Тэхён знал только одного альфу, и ему не с чем сравнивать, но Чонгуком он доволен, как не был бы доволен другим. Если бы только не его издевательски раздражающая улыбочка, стоит Тэхёну лишь чуточку дать слабину и показать свою стеснительность: может, омега и научился её скрывать, но уж точно от неё не избавился. В остальном Чонгук Тэхёна устраивал, и омега никогда даже не задумывался об измене, а иногда хотелось надавить на больное место альфы — его самолюбие, — когда тот возвращался из клуба с запахом чужого омеги. Чонгука только его честность и любовь Тэхёна спасает. Темп, как и всегда, ускоряется довольно быстро, толчки грубые, но полные, до самого основания, лишь рука на члене омеги, на удивление, нежна и аккуратна. Чонгук скользит вниз и, достигнув конца, выворачивает ладонь, скользя теперь в обратном направлении, чуть сжимая, манипулирует так несколько раз, а затем останавливается на головке и осторожно поглаживает, не надавливая, касаясь невесомо. Тэхён приоткрывает рот, но ни звука не издаёт, запрокидывает голову, когда невольно сжимает Чонгука, а тот делает это в ответ с членом омеги, и слегка стонет. Чонгук очень старается. Несмотря на его огромное самолюбие, он Тэхёна действительно любит и в постели старается заботиться в первую очередь о нём. И омега прекрасно знает, насколько золотой наградой является хотя бы один стон в ответ на ласку, но Тэхён, как бы Чонгук не старался, не может себя перебороть. Рваное дыхание и хрип — единственное, что омега всё ещё не может сдержать, а ведь никто и не просит. Тишина всегда звучит намного хуже. Тэхёна, однако, от своего комплекса гадкого утёнка так и не избавился, иначе бы не зацикливался на том, каким красивым или некрасивым видит его Чонгук, и получал бы удовольствие. А Чонгук его некрасивым и не видит. Карамельная гладкая кожа, взмокшая от пота, изящная шея, тонкие пальцы, вечно хватающиеся то за альфу, то за простыни или любую другую мебель под ними, длинные красивые ноги, идеально лежащие на чонгуковы плечах, полуопущенные веки, блестящие губы в немом крике, когда омега кончает, — всё это так прекрасно, так естественно. Тэхён лучше любой картины, любой песни, любой книги и статуи. И даже когда они вдвоём состарятся, Чонгук уверен, красота этого омеги не увянет. Тэхён — это вино, которое с годами будет становится только лучше. Чонгук не успевает выйти, но вместо привычных ругательств в подобной ситуации Тэхён отчего-то слышит лишь учащенное дыхание и видит довольную улыбку. — Это ничего, если наш ребёнок родиться чуть раньше, чем я планировал, — говорит Чонгук на недоуменный взгляд Тэхёна. Омега смущённо улыбается, тянется за поцелуем, притягивая ближе к себе и снова зарываясь руками в волосы, а затем, откинувшись на подушки, ласково тянет: — Малыш, я принимаю противозачаточные, — и хлопает успокаивающе по груди, поднимая на альфу насмешливый взгляд. — Больше не принимай, — строго говорит Чонгук, тоже откидываясь на подушки. — Разбежался, — закатывает глаза Тэхён, но к груди альфы прижимается, когда тот тянет омегу на себя. — Ради приличия, сначала бы хоть предложение сделал. — А ты выйдешь за меня? — Ни за что! Я для тебя слишком хорош. — Согласен, — целует омегу в макушку Чонгук и не видит, насколько сильно Тэхён заливается сейчас краской.