a wholesome threesome

      У Джисона кутикулы разодраны в кровь. Он клеит поверх дешевые желтые пластыри, пока календарь бьет в лицо скорым наступлением пятницы. Осознание неизбежности сковывает похлеще страха, тлен нагоняет. На парах он как подорванный, сконцентрироваться не может, в голове уже сочинил три альбома и один сайфер, так сильно думал. Инет в столовке паршивый, а в гугле результатов на «как сказать омеге, что ты хочешь быть снизу» как минхоновские коты наплакали. — Да не парься ты так. — Хван по-товарищески хлопает по спине одной, второй разграбляет джисонову и без того бедную тарелку. — Даже если тупить будешь, главное начни, а там само польется. — Да, да, спасибо. — Хан натянуто улыбается, стараясь не показывать, как его мутузит внутри. — Прогуляем? — Пошли за лимоном. — без раздумий, совсем отчаянно. — Ну, если за лимоном — то настрой боевой. — Или проблемы с башкой. Они забредают далеко, в какой-то стремный парк, прогуливаются по аллее и как настоящие гангстеры пьют дешевое пойло, голубей гоняя. Сону интересно, на кой хрен омеге солнцезащитные очки, если в небе будто свернувшееся молоко разлили; тот отвечает, что стиль. Хенджин вообще странный сегодня, чересчур тактильный и невозмутимый, даже гаражи на собственные кровные купил. Намекнул на прелести омежей природы и сказал, что на следующей неделе в уник не пойдет. Уен, видимо, тоже. Из-за этого немножечко грустно. Но Джисон не жалуется, тихонечко варится в жаркой куртке и благодарности к другу. Вроде отпускает, пальцы не так болят и воздух свежий голову проветривает, но внутри все снова делает кульбит, когда телефон неприятно жужжит.

Чат — ♡хен♡

♡хен♡ (14:04) этот хер слинял на день раньше ты прикинь???? типа попить пива с пацанами мне кажется шпана решили забить на экскурсию

вы (14:05) типикал крис хотя знаешь мб он хочет, чтоб мы вдвоем подольше затусили аА хен хеееен ты же криса не…?

♡хен♡ (14:05) мб ;) Внутренности опять катаются на американских горках, а в голове громко хлопает форточка, душно, блин. Альфа буравит взглядом дефилирующего напротив голубя, и понять пытается, насколько крупно влип. Криса слили. Чанбин, очень твердо настроенный на серьезный разговор, уже ожидает его дома. Говорить сегодня хочет. Пиздец. И как Джисон это сделает, неподготовленный и снова пальцы царапающий? Привет, Чанбин, да, кушать буду, спасибо; кстать не хочешь после ужина раздвинуть мне ноги и трахнуть? Ой, прости, где мои манеры — как насчет раздеть, приказать встать на колени и заткнуть мой грязный рот. Чем? Хм, как насчет твоим членом? Пошел я нахер? Да запросто! Сон чешет уши, они на солнце очень нагрелись. — Хани, не кончайся как человек в публичном месте, ок? — Хван прыскает и слегка пихает в ребра, доставая из мыслей. — Ты че такой красный, мм? — Я паникую. — Ага, так и понял по запаху. Чанбин? — глаза хитрющие. — Да… Сильно воняю? Хенджин комично морщит нос. — Я в детстве упал с вишневого дерева, вот и шугаюсь. Ничего личного. — кивает и с довольным видом отпивается из бутылки. — Цитрус лучше. Хан сглатывает вязкую слюну, соглашаясь.

~♥ ♡ ♥~

На гостином столе чай с толстыми кусками лимона, Джисон буравит его взглядом и чувствует, как сушит в горле. Голова гудит, будто с бодуна, еще и руки подрагивают. В телеке кто-то внезапно орет, сотрясая вдавленное в диван тело. Альфа тихо матерится и тянется к чашке, ладони греет, пар вдыхает, немного успокаиваясь. Чанбин ворошится на кухне, ему внезапно захотелось мучного. На днях он жаловался на жор (гормоны, чтоб их) и прочие херни омежьего организма. Джисон слегка тянет уголки губ — приглушенный свет кухни очень красиво обрамляет его насупившиеся брови, сильные руки и фигуру в шортах, блондин невольно засматривается на крепкие ноги и подтянутые ягодицы; и отворачивается, будто ледяной водой ошпаренный. В голове мелькает мысль, бля, а что будет, когда течка начнется? Чанбин присаживается рядом, дожевывая очень сухую на вид булку, а потом ближе к альфе, под бок, из-за чего тот слегка дергается. Благо, на жизненноважные органы чай не проливается. — Мысли мои мысли. — прижимается пухлой щекой к плечу. Сон спину выпрямляет и прихлебывает из чашки, не хватает только оттопыренного мизинца. — Ну, что там за серьезный разговор, который ты не решаешься начать? У Сона язык тугим узлом, а тело каменеет, в голове сирена гудит и красная лампочка мелькает. Он на старшего из-под отросшей челки глядит, у того взгляд уставший немного, но ведомый, оголяющий до костей. Догадывается о чем то, выжидает. Сон чувствует себя открытой книгой, и, может, сейчас это не так уж и плохо. — Насчет… — голос совсем осевший. Невольная волна стыда проходится по телу, но тут чанбиновы пальцы в волосах, гладят и голубят. Джисон скукоживается, осторожно обвивает собой свободную руку старшего и подтягивает ноги под тельце, авось укусит кто-то за пальцы. Кряхтит несколько раз, выдыхает; с богом. — Ну, может, вы заметили, что я стал немного тормознутым… После того как ты с Крисом, ну, этого… Лицо омеги он не видит, но кожей чувствует, как его глаза округляются и уголки губ будто вниз тянут. Молчит, сказанное перерабатывает, большой палец ноги поджимая. Недовольный. — Джисон, то есть, ты все же из-за этого?.. Хан ментально бьет себя по лбу раз пять. — Да, прости, я говорил, что из-за учебы- — Не извиняйся- Стыд красит щеки в красный, когда они ненароком перебивают друг друга. Джисон отчаянно рычит, головой приземляясь в руки и с тихой ненавистью к себе глядит прямо в темноту. — Короче, я конкретно начал загоняться, да. Игнорил вас, потому что не хотел, чтобы вы из-за меня волновались… После того, что между вами было я думал… Вы мне казались такими- Такими идеальными, вместе… — каждое слово еле выдавливает, неосознанно ластится омеге под бок, ежится, чувствуя изменения в его запахе. Чанбин начинает злиться. Страшно, но надо продолжать; он не может снова сбежать, как последний трус. — Я думал… До сих пор думаю, что не привлекаю тебя в сексуальном плане… Я вообще не идеал альфы, а Крис сильный, уверенный, мужественный- Да он олицетворяет все то, чем я не являюсь… — дыхание переводит, сглатывая. — Если раньше мне было все равно, сейчас, когда мы вместе и у тебя… У тебя есть выбор между мной и Крисом ты, как омега, конечно же, выберешь Криса… — под конец сходит на шепот. — Поэтому я загоняюсь… Молчат, оба. От Чанбина пахнет странно, младший уверен — разочарованием. Сидит тихо, но дыхание тяжелое, ладони слегка сжаты. У Джисона нервы шалят ужасно, изо всех темных углов давит угнетающая тишина. Когда не остается сил выдерживать, он выпрямляется и, удивляясь самому себе, заглядывает в лицо омеги — у него выражение лица двоякое до жути; иди сюда, тупица, в дыню дам и обниму. — Джисон… — Чанбин говорит не своим голосом, по спине мурашки сбегают на пол и под диван прячутся. Хочется закрыть глаза. — Сонь, ты- Блин, какой же ты все-таки… В следующую секунду тянет Хана на себя. Сердце бьется в истерике, потому что они сидят напротив друг друга, но в этот раз никто не подается вперед за поцелуем. Чанбин глубоко в глаза заглядывает и, кажется, душу видит. — Я тебе хоть раз говорил, что ты какой-то не такой альфа? С чего ты это взял? — Хан стыдливо опускает взгляд. — Почему ты так думал?.. Мы же проходили через это столько раз — эти ебучие недоговоренности и додумывания… Они же ни к чему нормальному не приводят, Джисон, ну… Рука находит ладонь младшего, сжимает крепко. Джисон думает, что проебал даже ту кашу, что сам заварил. Не этого он добивался. Не разочаровать и разозлить любимого человека хотел. Признался, напрасно надеясь, что все обойдется. Конечно Чанбин будет злиться, конечно будет думать, что загоны беспочвенные, если ничего подобного прежде не слышал. Джисон же молчит, даже Крис не знает про его предыдущие отношения с омегой, что вселили подобные страхи; не знает и про порочные фантазии, где альфа снизу, скулит и вертится. Сам виноват. Поделом. Перед глазами плывет, когда тело вздрагивает от чужого прикосновения — Чанбин руку свободную на горящую щеку, легонько поглаживая. И запах уже не такой резкий. Удивленная пара блюдец решается взглянуть. — Прости, я не должен был так реагировать… — хрипит, губу нижнюю жует; в глазах и запахе — печаль. — Я просто… Я так расстроился, что у тебя подобные мысли, Сонь, реально, я- Иди ко мне. Обнимает, кажется, как никогда раньше не обнимал. Крепко-крепко младшего к себе прижимает, что тот ничего, кроме чувства защищенности и любви не чувствует, отчасти потому, что дышать становится сложно секунд через десять. Чанбин не замечает, все ближе к себе, обхватывая абсолютно все — не только тело, но и душу. У Джисона снова пелена на глазах и дыхание сбитое, пока чанбинову шею греет; а тот все это время что-то шепчет, но младшему только сейчас удается разобрать — среди «добрый, понимающий, умный и сильный духом» он улавливает одно «хороший» — и по телу сразу такое тепло, как будто получил то, чего очень долго желал. Сердечко трепещет как тогда, в парке, только роли поменялись. Когда чанбинова ладонь путается в волосах, а тяжелые веки прикрываются, Джисон дает волю одной слезинке, но, честно, улыбаться хочется больше, чем плакать. — Джисон, серьезно, не смей думать, что ты «неправильный» альфа. — целует в губы, ладони на покрасневших щеках. Глаза в глаза очень долго, а потом трепетное: — Ты такой хороший, не представляешь. Младший издает какой-то чересчур жалобный звук, лезет обниматься, утыкаясь щекой в шею, ластясь, словно котенок, подсознательно впитывая в себя это тепло, ведь тревога не уходит — разговор, увы, еще не закончен. Пока он собирается, Чанбин гладит по плечам и спине, разглаживая складки на кофте, рассказывает: — Я ведь помню, как сам загонялся… Если тебе требуется время, чтобы отфильтровать мысли — мы подождем, без проблем. Главное, чтобы ты не молчал. Если честно… — Мм? — Насчет этого, про сексуальный план… — у младшего дыхание моментально перекрывает и уши навостряются. — Я тоже не решался к тебе… Крис посоветовал подождать, потому что тогда, с ним, ты сделал первый шаг… Джисон непроизвольно вспоминает — как старший альфа, узнав про его горький опыт в отношениях, даже поцеловать лишний раз боялся. Пришлось объяснять, что все хорошо, ему доверяют, как себе. Плюс Сон до потолка скакал, когда у них троих все наладилось — да, вот все и думали, что первым подойдет. — А почему ты ко мне не решался?.. — спрашивает совсем тихонько, словно спугнуть боится. — Потому что… Это странно, но… Мне жутко нравится с тобой вот так — как сейчас… Ты безумно милый. Мне постоянно хочется щипать тебя за щеки, клевать в нос и сюсюкаться, но я знал, что альфам такое не нравится… — Джисон как мопс дышит старшему в грудь, скоро хвостом вилять начнет. — Крису ничего не говорил, и над тобой старался не сильно трястись, чтоб не бесить… Язык у Хана развязывается в тот самый момент, когда он допускает вероятность того, что в мире все закономерно — особенно, если истинные. — Помнишь, я признался, что родичи меня гнобили за то, что я не веду себя как… «Нормальный» альфа. — старший сильней прижимает к себе и угукает. — У меня из-за этого типа daddy issues и комплекс, мол, я должен быть для всех удобным и послушным… Из-за этого хреновые первые отношения, да и все, что были после… — против воли в голове мелькает то, что стереть из памяти хочется, выбивает из легких последний воздух. — Но Крис помог. Я шел на поправку и все такое, а потом ты… Ты омега и я думал… — эмоции застревают в горле давящим комом. Чанбин просит отпустить, не держать в себе, и у Джисона сразу мокрые щеки и порывистое дыхание; голос безбожно дрожит, но слова сами льются сквозь прорванную дамбу. — Я тебе не рассказывал- П-прости, надо было раньше это сделать… У меня до вас были пиздецки токсичные отношения с одной омегой и она мне… Г-говорила, что такой альфа никому не нужен, ч-что я слишком слабый, пассивный- Что я должен быть ей б-благодарен, ведь меня никто больше трахать не будет… А я ей верил, п-потому что так говорили все… — сглатывает (обиду) и носом громко шмыгает. Чувствует, как старший в макушку целует, боль впитать пытается. — И я хотел спросить… Хен, насколько это п-пиздец, если альфа… Если он… — Если что, Сонь?.. Пытается выдавить из себя хоть что-то, но голос будто отняло. В голове меж хаотичных мыслей и картин прошлого проносятся слова Хенджина, «не обязательно все сразу говорить». — Прости, хен, я не могу… Прости… Омега цепляет за подбородок, просит посмотреть. Взгляд уверенный, стойкий, а по запаху чувствуется, что тоже скоро заплачет. — Джисон, серьезно, нахуй их. — на лбу скоро надуется вена. Смотрит почти строго, если бы не подрагивающая губа и невыплаканные слезы в глазах; проходит секунда — и там загораются маленькие огоньки. — Ты не тряпка… Ты не слабый… Ты был тем, кто помог нам сойтись — благодаря тебе мы сейчас вместе, Джисон, ты… — у старшего внезапно руки дрожат и запах полон беспокойства и тревоги. Сон быстро в губы целует и уже сам по волосам гладит, успокаивая и шепча, что все хорошо. От собственной маленькой истерики лишь жжение в глазах и головная боль. Чанбин отстраняется, шмыгает носом и выглядит меньше, чем он есть. — Ты не заслужил того, через что тебе пришлось пройти… Я просто хочу- Я так злюсь на этих сук, пиздец… Джисон улыбается, ладонь вперед; Чанбин прикрывает веки и щекой подставляется под нежное прикосновение — сейчас как котенок со вздыбленной шерстью. Елозит на месте, успокаиваясь (не сильно), и убирает отросшую желтую челку, заправляет прядь за ухо, поглаживая. Джисон улыбается, снова хочется глаза тереть. — Спасибо, хен… Я тебе потом обязательно все расскажу, обещаю. — Тебе спасибо. — оставляет невесомый поцелуй на кончике носа. — Спасибо, что рассказал… Крис знает? — Про омегу — нет… — Понимаю. — пальцами на затылок и широко проводит против роста волос. У Хана подрагивают прикрытые веки. — Расскажешь остальное, когда будешь готов… Просто не бойся впредь с нами делиться, ладно? Никто не может залезть другому человеку в голову и понять, что он чувствует и почему так себя ведет… Мы всегда — даже если не поймем сперва — попытаемся, ради тебя, да? — Да. — носом тычет в плечо, вздыхает облегченно. — Просто мне казалось это тупым загоном… — Этот тупой загон сжирал тебя изнутри. Как вы мне с Крисом говорили, м? Твои загоны — наши загоны, твои пиздострадания- — Наши пиздострадания. Блин, хен, неужели ты стал тем, кем зарекся быть — цитируешь всякую ванильную хрень. Чанбин лениво прыскает. — Просто помни, что мы от тебя никогда не откажемся, окей? — Никогда-никогда? — Хм… — глаза делает задумчивыми. — Даже если предложишь петплей. — М- Мяу? — Вот-вот. — губами мажет по щеке, Джисон с радостью позволяет затянуть себя в короткий поцелуй. — Мы любим тебя, мелкий. — Я вас тоже люблю… И ты — не молчи, ладно? — Мм… Мы сейчас в такой ситуации, когда лучше лишний раз сказать, а то потом неловко будет. — Ты про?.. — Секс и прочие штуки. — Мне кажется, тот тип — Крис — на тебя плохо влияет. — Ну мам… — Раньше ты краснел и такие слова в рот не брал. — у Чанбина глаза загораются, но Хан успевает приложить палец к приоткрытым губам. — Не надо. — Что я имел в виду — про такие штуки обязательно надо говорить. Особенно нам с тобой, чтоб понять, кому что нравится. — Мне нравишься ты. — Ты мне тоже. Бин опять руки на джисоновы щеки, дует на покрасневший нос и целует туда же. Смотрит снова серьезно. — Я не знаю, как правильно спросить… — Спрашивай — я пойму. — Я тебя… Не триггерю? Когда целую или… Трогаю? Доходит с опозданием, но когда Джисон понимает — снова слезы лить хочется, от того, как трепетно о нем заботятся. — Вообще нет. В этом плане мне повезло, да и Крис тогда помог… — от волнения играет с кончиком пластыря. — Мне… Мне нравится, когда мы целуемся… — Мне тоже… А тебе понравится, если я… — снова губу нижнюю жует, но младший мысль быстрее заканчивает: — Если потрогаешь тоже понравится… — старший рот приоткрывает, но Сон быстрее. — Уверен, да. Я знаю, что ты не обидишь. — Можно? Джисон первым поддается вперед. Его сразу тянут на себя, целуя, языком играясь с покусанными губами, руками по спине и плечам. Долго, растягивая, будто обдумывая что-то, после в поцелуй кратко улыбаясь. Сону очень интересно узнать, от чего хен вдруг так сладко пахнет; отстраняется и спрашивает, переводя дыхание. Омега одаряет его кошачьим взглядом, чуть наклоняя голову. — Если ты не против… Я хотел бы узнать, что тебе нравится. — льнет ближе и обнимает с ласковой улыбкой. — Тебя хочу… Уже давно. У Джисона лицо горит, он смакует сказанное на языке и сглатывает вязкий мед, чанбинову шею целуя. — Я тоже тебя хочу… Старший сладко хмыкает.

~♥ ♡ ♥~

Ночной Сеул, на часах скоро полночь. Чанбин стоит в свете уличного фонаря, а Джисон тихонечко тает на пути к нему — у старшего щеки розовые от морозного воздуха, он греет нос в полюбившийся шарф и пританцовывает маленькими шажочками с места на место. Холодно. Срочно надо согреть и поцеловать. Пакет с компотом и чипсами шуршит на всю улицу; как-то неловко в такой тишине красться к омеге, который все равно замечает. Брови в кучку, уставшее выражение лица, домой хочет, обниматься на диване. — Сонь, у меня щас отвал всего будет. Пошли уже? Младший дует губы и в игривой манере напоминает, что предлагал надеть куртку потеплее. Его быстро затыкают грозным взглядом замерзшего котенка и пинком под зад, берут за свободную руку своей ледяной. Вчера они разговаривали всю ночь (узнавали, кому что нравится), спали до обеда, проснулись и мигом переплелись в теплом полусне, а сейчас прыгают через лужи после дождя; такая малина у них впервые. Чанбин скачал какой-то зашкварный сериал, сегодня надо посмотреть хотя бы половину. У Сона в груди зарождается предвкушение вместе с тревогой, губы постоянно приходится облизывать. Крис шутит про какие-то нетфликс и чилл, но гуглить младшему лень. Хван и Уен пишут советы, как сделать приятней; приходится читать сквозь ладони на горящем лице. Чуйка подсказывает — что-то будет. Чанбинов взгляд — тоже. Они быстро добираются домой, младший опять в шутку (а может и нет) предлагает переехать к ним — к черту ту холодную дыру без отопления. Ему отвечают, что норм — в спячку впасть на раз-два. В коридоре свет слепит, от неожиданного тепла из носа течет, приходится объясняться; нет, не заболел, нормально все. Омега со своими насупленными бровями и розовым лицом такой домашний, что Джисон не может сдержать умиленного «а-а», и в обе щеки чмокает. Гостиная в легком полумраке, лампа освещает комнату мягким сиреневым светом. Очередной поцелуй в сено на голове, и альфа мурчит, на этот раз по-настоящему. На Чанбине серая толстовка и опять эти черные шорты, короткие. Он орет с тупого главного героя, пока парня под боком размаривает от стакана теплого какао — старший умудрился пересластить, но Хан не жалуется, заедает размякшей печенькой; от запаха любимого несет в разы больше. Чанбин очень теплый и надежный. Это кажется каким-то сюрреалом, или сериалом, плот которого Джисон пропускает мимо ушей и глаз. Те косятся (скоро заработает себе косоглазие), совсем не по стелсу фокусируются на омеге. Тот периодически ворчит и сам себе усмехается, гнусавит комментарии на происходящую в телеке дичь, пока Хан жует ранки на губе. Полные ляжки смущенно показываются из-под домашних шорт, еще немного — будет то место, где у Джисона метки. Хочется целоваться. Переслащенный какао в самый раз, потому что запах цитруса контрастирует с ним, как красный с бирюзовым; в желудке тянет узлом от такого интима. Чанбин явно почуял этот сиротский взгляд, быстро своим доверенным отвечает. Глаза у него очень красивые, особенно сейчас, когда кажутся совсем черными, но, если присмотреться, помимо разлитого космоса можно заметить любовные искорки. Такие моменты навсегда хочется запомнить. На экране начинается неловкая постельная сцена, а Хан почти сползает на пол, из-за чего оба прыскают. Бину смешно, он нос жмурит, а младший от смущения даже на него не смотрит, упаковка чипсов интереснее. Рука старшего запутывается в крашеных волосах, говорит, что милый. Это немного смущает, но так, что большего хочется. — Сонь? — доносится немного вялое, но сладким мягким голосом. Джисон заставляет себя оторваться от таблицы калорийности и химического состава. — Обними меня? — слегка хлопает себя по ляжке и альфу за локоть тянет. В голове идет взрывная реакция. У Сона на глазах наливаются красным кончик носа и ушей, а сам он неловко ползет в руки — блин, что будет. Сидит так близко, что можно пересчитать пушистые ресницы и редкую щетину. Сейчас точно заскулит, как щенок. Так хочется услышать, что хороший… Пролежать бы так вечность, чтобы хен обнимал, по волосам гладил, обхватив всем собой, дышал в шею и грел. Хан мажет по щеке, скуле, губам; в ответ легонько прикусывают и оттягивают нижнюю. В паху ноет, чужое сердцебиение громче криков главного героя. — Ты такой теплый. — шепчет, чмокая в нос, обнимает крепче. Чувствует, как они близко. — И твердый. — Зато ты мягкий. — Нет, Сонь, серьезно — ты твердый. От хриплого голоса внутри все сжимается и переворачивается и тройное сальто делает — Джисон сейчас как рыба, в шоке рот раскрывает и глазами огромными таращится. Думает, что все — у него стояк, он не готов совсем. Хочет, правда, но абсолютно не знает, что ему делать, черт, почему все так сложно? А если Чанбин не захочет? Если передумает и оттолкнет? Хан точно пойдет в окно, разобьется и станет речкой. Омега в запахе чует войну гигантских мыслей, мягко просит посмотреть на себя (он всегда был таким красивым?) и тянет: — Поцелуй? Улыбка Джисона ярче июльского солнца. Они несильно стукаются зубами. Чанбин улыбается в поцелуй, а Джисон капельку срывается — ласкает лицо, гладит грудь, ладонь останавливает прямо напротив сердца. Омега пахнет просто невозможно, а ладони его — сильные, но нежные. Оба задыхаются от недостатка воздуха, приходится отстраниться; влажные губы поблескивают в слабом свете. Хан мгновение изучает глаза напротив, наблюдая, как расширяются зрачки, как пронзительный кофейный становится темнее с каждым выдохом, каждым ударом сердца. Пальцами в вороньи волосы, голову слегка в сторону, обнажая длинную линию шеи, очень красивую. Языком по горячей сладкой коже — как бы не вгрызться в нее зубами, когда такая открытая и оголенная —, Чанбин шумно выдыхает, табун мурашек рождается под лаской. В домашних штанах что-то ворошится, наверное, сердце упало. Пока он у шеи — омега губами за ухо, мочку прикусывает, посасывая, за ключицы кусает. Запахи у обоих интенсивнее, сильнее. Чанбин просит большего, шепчет, что хочет; Джисон готов прямо сейчас преподнести ему свое слабенькое сердечко на серебряном подносе. Жмется ближе что есть силы и вдыхает родной запах, тоненьким голосом тянет просящее «хе-ен». — Подожди, Сонь, сейчас. Чанбин спешно стягивает толстовку, в футболке оставаясь, приходится сползти в сторону, когда он подкладывает ее под себя. Немой вопрос во взгляде, и хен объясняет, довольный как кот, наевшийся сметаны. — Чтобы диван не запачкать, а то шорты тонкие. Хан с трудом сглатывает стон. Из-за пересохшего горла нечего ответить, даже скулить сложно. Чанбин пользуется, тянет на себя и лижет подбородок, спускается губами по кадыку и засасывает горячую кожу шеи, тонкую над ключицей, выбивая из альфы судорожные вздохи. От непривычки стыдно немного, младший закусывает губу; сейчас оторвет, проглотит. — Ну же, Сонь, мне надо знать, что тебе хорошо. — шепчет горячо на ухо, близко-близко, слегка сжимает длинные волосы, языком проходя по всей шее, медленно и тягуче. — М-мне очень, хен… — резвые ладони ползут по бокам, цепляются за резинку штанин; Джисон разучивается думать в этот самый момент. — Мне очень хорошо, хен, пожалуйста… — Что пожалуйста? — вновь кожу шеи губами, лижет и сосет, но не кусает; дразнит. — Хочешь, чтобы я сделал тебе приятно? Он ловит горячее от смущения лицо, невесомо пальчиками по щекам к губам, проводя по нижней. Джисон выдыхает что-то невнятное, смотрит пьяно в черные глаза напротив, по-кошачьи облизывает подушечку пальца; обхватывает губами и посасывает, обводя языком. Чанбин сглатывает шумно, ежится на месте и слегка надавливает, глубже толкаясь, и смотрит, как удав на добычу, гипнотизируя; дышит глубоко и часто, наслаждаясь запахом пьяной вишни, теплым и возбуждающим. Джисон хныкает, уже два пальца сосет. Позволяет себе представить, как вместо них на языке будет чувствоваться тяжесть налитой плоти — от фантазии в штанах еще тесней. Выглядит по-хорошему вульгарно — глаза прикрытые, дыхание сбитое, а щеки совсем красные, потому что чувствует на себе голодный взгляд. Чанбину хочется сделать лучше, показать, как кроет голову от его действий и запаха. Джисон старается заглотить глубже, слегка втягивает щеки и причмокивает громче, чувствует по подбородку тонкую ниточку слюны и бесстыдно хнычет. Между ног мокро у обоих. — Хочу… — отстраняется нехотя. — Хочу сделать тебе приятно… — омега смотрит лукаво и мягко ведет по напряженным мышцам спины и рук, наслаждаясь трепетной дрожью. Джисон сейчас помрет. — Хочу быть хорошим… Пожалуйста. Чанбин едва слышно рычит, когда румянец, засевший на скулах, распространяется по ушам. Кивает, медленно и робко — ему тоже не терпится —, пока альфа спешно сползает на пол, почти отбивая колени в желании. Старший смеется беззлобно и тянется за подушкой, протягивает ее Хану, пока тот глазами хлопает. Когда доходит — расплывается в смущенной улыбке, под колени подкладывая, и «спасибо» выдыхает. Чанбин откидывается назад и тянет уголки губ, когда джисонова трясущаяся рука соприкасается с бедром. Сон гуляет по коже голодным взглядом, почти давится воздухом. Очертания члена ясны под тонкими шортами, и это настолько плохорошо, что ведет космически; от осознания, что он так близко. Наклоняется и целует под чашечку. Хорошо, что омега не боится щекотки, лишь вздрагивает слегка, взглядом то на младшего, то на его руку, которая уже ползет по бедру, выше и выше. Подушечками под ткань шорт, мягко поглаживая, надавливает и по внутренней стороне, где кожа еще мягче. У Джисона самого ноги трясет от того, что под пальцами мурашки идут. Сглатывает, замирает на секунду, а потом накрывает пах, едва сдерживая жалобный стон. Над ухом собственное имя переплетается со сбитым дыханием. Джисон глючит, забыв, что вообще с этой твердой штукой делается, нервничает жутко, огромными глазищами заглядывает в чанбиновы, старается лишний раз не дышать. Омега пропускает смешинку. — Сделай мне приятно, м? Быстрее, чем подкатывает смущение, Сон рвано приспускает чертовы шорты и задыхается сразу. Внутренний альфа носится из угла в угол, скачет и скулит, вообще не волк. В комнате и без того душно, а феромоны закладывают нос — еще и твердый, поблескивающий от смазки член омеги перед носом, красивый такой, аккуратный и милый. Джисон шумно сглатывает — горячий и влажный под рукой. Пару раз вверх-вниз ведет, чтобы хорошо и приятно. — М-можно? — собственный голос как через толщь воды, запястье у головки прокручивает. Омега запрокидывает голову и тихонечко стонет, высоко и сладко (у Джисона первый слуховой оргазм), непроизвольно дергает бедрами. Младший руку в сторону убирает, чтобы дать шанс ответить. Чанбинова улыбка похожа на половинку луны, а в глазах играют звезды; он наклоняется и мягко припадает к губам. — Ты такой хорошенький, Сонь, честно-честно. — шепчет ласково, рукой зарывается в волосы, слегка поглаживая. — Можно, тебе все можно. Джисон целует, не в губы — широко проводит по налитой головке, слизывая смазку. Сладкий. Сначала не уверен, правильно ли делает, нравится ли, но Чанбин пахнет сильнее и стонет громче, так, что сердце ойкает, падает в желудок и спускается ниже. В паху безбожно тянет, приходится свести коленки вместе. Он несобранный и сумбурный, не минет делает, а беспорядочно целует, слюной пачкая; но никто не жалуется — все именно так, как должно быть. Смелеет, языком по гладкой коже, слегка посасывая, каждую венку обводя. Джисону нравится безумно — чувствовать тяжесть налитой плоти на языке, нравится, как она дергается, когда он ласкает особо чувствительные места. Чанбин гортанно рычит, совсем не по-омежьи, и, черт, выгибается. Член красиво покачнулся, капля смазки медленно появилась на глазах. Хочется зажмуриться, лишь бы не представлять, как хен этим самым членом будет втрахивать в пол, до белых пятен перед глазами и надорванного горла. Нет, нет, Джисон не может позволить себе думать о подобном — не сейчас, когда нужно сделать приятно. Он пару раз языком по уретре, упиваясь сладкой дрожью, и зачем-то поднимает взгляд — сразу умирает внутри, видя пожар на округлых щеках и слепое удовольствие в глазах. — Джисон… Рука слегка оттягивает волосы, альфа давится воздухом, прикрывая глаза — больше всего ему нравится, как старший громко стонет, запрокинув голову, и расставляет ноги шире. Очень отзывчивый; дает знать, что приятно. От цитрусового запаха глаза закатываются, язык ласкает член у основания. Хочется еще, заглотить полностью, чтобы горло саднило и говорить нормально не мог. Уже хочет насадиться глубже, как его просят оторваться, снова затягивая в крадущий дыхание поцелуй — Чанбин языком ласкает рот, хвалит, так долго и искренне, что хочется сжаться в трепетный клубочек прямо у него на коленях. Руки отчаянно обвиваются вокруг талии, где Джисон прячется от разрывающего нутро и голову удовольствия, жарко дыша омеге в живот. — Сонь, солнышко, посмотри на меня. — голос осипший, у Джисона, кажется, пойдут слезы из глаз — солнышко, боже, как ему нравится. — Хочу тоже сделать тебе приятно, встань для меня, хорошо? — Я уже, хен… — Дурилка. Чмокает в нос и пальцами поддевает край толстовки. Взглядом гуляет, чтобы потом языком томно пройтись по напряженным мышцам живота, едва проясняющемуся прессу. Слышит сдавленный стон сверху и улыбается, одновременно дразня зубами тазобедренные косточки, прикусывает нежную кожу и смотрит снизу вверх. Джисон скулит, ноги косит, благо, держат крепко за бедра. — Сними, только белье оставь. — старший слегка за штаны тянет и целует прямо в пупок. Хан словно очнулся от дурмана, впопыхах опуская руки на штаны — и вниз. Стыд отдается тупым нытьем в паху, он смотрит, и, блять, конечно же огромное мокрое пятно на трусах, в области головки. Руки уже хотят в вороньи волосы, но их за спину заводят. — Держи так, окей? — младший кивает судорожно, член дергается в узких тисках ткани. — Хороший… Чанбину самому не терпится — он языком широко по плоти мажет, из-за белья какой-то эффект Шредингера — вроде влажно и горячо, а вроде нет, но Джисону и этого хватает, чтобы несдержанно всхлипнуть. Сведенные за спиной руки не слушаются, ладони так и норовят к лицу, чтобы горящие от стыда и возбуждения щеки прикрыть; да и вовсе — на глаза, потому что у Джисона колени трясет от закусанных губ старшего прямо перед собственным пахом. Тот взглядом улавливает каждую мелкую дрожь, упивается видом. Выступающая из уретры смазка поблескивает в свете лампы, у Джисона слезы на глазах от того, какой он мокрый и открытый. Сердце колотится, каждая мышца в теле напряжена, когда он крохотно тянет: — Хен, пожалуйста, сними… Хочется рыдать от облегчения, когда омега довольно кивает и наконец тянет вниз. Член дергается и прижимается к животу с приглушенным шлепком, Чанбин шепчет, что длинный и большой. Джисон безбожно стонет. Крупная капля смазки медленно стекает вниз, старший повторяет ее путь сосущими поцелуями, облизывает влажную головку и глазами черными стреляет. — Нравится, когда тебя хвалят, Сонь? — взгляд пристальный и изголодавшийся, сосредоточенный на альфе. Тот послушно кивает. — А сам как думаешь? Хороший? Вопрос, перехватывающий дыхание, из-за которого язык прилипает к небу, пересекая все попытки что-либо сказать. Джисон и не пытается. Пойманный врасплох и не знающий ответа; пытается заставить голову работать, но под пристальным взглядом старшего все превращается в поплывшую массу. Брови омеги сведены в желании рассмотреть в потерянном лице ответ, губы сжимаются в тонкую линию, когда альфа выдыхает ожидаемое: — Н-незнаю… — Неправильный ответ. — глаза широко распахиваются когда Чанбин проталкивает колено между ног, заставляя расставить их шире. Скользит ладонями вниз по ягодицам, сжимает плотно, стон выбивая. Взгляд строгий и зоркий, затуманенный. — Ты был таким хорошим для меня, даже сейчас руки за спиной держишь… — скользит пальцами вверх, чтобы ущипнуть за соски, одновременно на головку дует. — Чего же думаешь иначе, м? — Х-хен… — все напряжение сводится в одну единственную точку; в паху с каждым словом старшего разрастается пожар, Джисон уверен, что сгорает изнутри. — Ответь, Сонь. — языком по бедру, в опасной близости к метке. — Я-я, черт, хен, я хороший… — Знаешь почему? — голос мягче и прикосновения нежнее, потому что заплаканные глаза альфы своей неподдельной честностью говорят больше, чем ему самому удается. — П-потому что ты пахнешь очень-очень сильно… Из-за меня. — Для тебя, солнышко. Коленки дрожат, из легких выбивается весь воздух, когда Чанбин руки себе на макушку ведет, опаляя член горячим, неровным дыхание. Чувствует, как старший поднимает на него затуманенные глаза. Смотрит — блять, блять, блять —, головка у самых губ, приоткрытых и влажных. — Трахни меня. Тело содрогается электрическим ударом, стоит члену погрузиться в горячий рот — Джисон шипит, матерится, умирает и возрождается — все в одном стоне, и двигает бедрами в хаотичном ритме. Они дрожат, стоит омеге умело скользнуть языком по чувствительному месту под головкой, выбивая из альфы короткие, но громкие стоны. Пальцы путаются в черных волосах, будто они единственное, что удерживает тело на земле; Джисону кажется, что он попал на небеса, где старший, возбужденный и мокрый, позволяет загонять в себя член по самые яйца, толкаться в горячий, податливый рот. Чанбин выглядит невероятно, явно же знает, как сводит альфу с ума — глаза блаженно прикрывает и бесстыдно стонет, одна рука в домашних шортах, себе помогает, другая ложится на спину, змеей скользит до копчика, пальцами давит на ягодицы. Джисон, как зачарованный, не смеет оторвать взгляд, но когда хен сосет особо сильно, глаза предательски зажмуриваются — а бедро тут же царапают короткие ноготки, заставляя смотреть дальше. Да, он точно в раю. У Чанбина — полная власть над альфой, дрожащим и теряющим голову. Высовывает язык и облизывает головку пару раз, чтобы после вновь позволить сорваться на бешеный темп. Зрачки расширены от возбуждения, с каждым размашистым толчком издает тихие, гортанные рыки — у Джисона ноги отказывают —, стонет, когда член выскальзывает, пачкая щеку слюной и смазкой. Берет снова в рот и сам головой двигает, сперва глубоко и быстро, а затем лениво, медленно, щеки втягивая и заставляя младшего жалобно скулить. Искры удовольствия бегут по телу и из глаз, когда бедро сильно сжимают — там, где метка. Невозможно просто. — Хен, хен, подожди, я щас, блять… — еле-еле отдирает старшего, а тот все еще дразнит метку языком; по подбородку у него смазка и слюна, дыхание сбитое, глаза мокрые, а взгляд дикий. Джисон восхищенно думает, что сожрет. Сгибается пополам и целует припухшие губы, будто жизнь от этого зависит — горячо, мокро, внутри оседает собственный солоноватый вкус, а Чанбин кусается и посасывает язык. Отстраняется, чтобы посмотреть в глаза. — Так бы и съел тебя. «Я заметил» —альфа сглатывает. Чанбин толкает в сторону, заставляя опуститься на диван; мягкая обвивка успокаивает напряженные мышцы. Невесомо ведет по голени, а потом быстро, по своей. Младший моргает — домашние шорты уже лежат на полу. — Ну, что мне с тобой делать, м? Джисон кончает на месте — ментально; счастью своему не верит. На бедрах любимый омега, его теплая смазка оседает на коже, а сам он смотрит с таким трепетом, как на самого милого котенка в мире — из-за этого внутри все сводит теплом и чем-то очень родным —, и улыбается: — Сонь, ты еще тут? Альфа сглатывает, нет, он в раю (прямо тут, да). — Я… Я хочу… — Чанбин тянется к щеке, убирает опавшую на глаза прядь, все также нежно улыбаясь. — Давай же, не бойся. — Я- — слово теряется в стоне. Опять мягкая ладошка на члене, лениво вверх-вниз, так безумно хорошо, так тепло, что крыша едет, Чанбин облизывает губы и похер, просто, на все. — Блять, я хочу т-тебя попробовать… — Вот как?.. — голову в бок и глазами улыбается. Дразнит, садист. — Пожалуйста, хе-ен… Омега довольно мурлычет, утыкается носом в шею, гнется в пояснице и заводит руку туда, где Джисон готов принять свою смерть. Футболка длинная и растянутая, из-за нее ни черта не видно. Он бесится немного — ему мало, категорически мало Чанбина, его тепла хочется больше и ближе; его хочется невероятно, почувствовать на своих губах, на коже, в себе. Руки тянутся к талии, сжимают слегка, чувствуя, как тело вздрагивает, гладят пару раз и ниже ведут. Джисон всхлипывает, словно на себе чувствует прикосновения к ягодицам. Мягкие и упругие, их очень удобно сжимать, мять податливую кожу и представлять, как на ней смыкаются зубы. Челюсть сводит. Омега поддается назад — ему приятно; Джисон делает ему приятно, заставляет так сладко постанывать. От этой мысли собственный член обильней истекает смазкой, а яйца поджимаются. Чанбин глядит на джисоновы искусанные губы, руку тянет — пальцы все в смазке. Альфа подрывается на локтях, широко открывает рот и высовывает язык. Взгляд у Чанбина такой, что дыру прожжет, Джисон борется с желанием зажмуриться. Стыдно, невероятно, но хорошим для хена хочется быть больше — поддается вперед, лижет на вдохе, сосет и откровенно стонет, позволяя сладкому вкусу смазки подорвать мозги, обсасывает, пока ничего не остается; все это время взгляда не отрывая. Член скоро взорвется. Хватает за запястье и прижимается носом к напульснику, во взгляде немая мольба. Зрачки омеги расширены невозможно, он Хана на себя, чтобы поцеловать, скользит во рту глубоко и долго. — Только немножко, ладно? Метка очень красивая, с аккуратным узором. Джисон задерживает взгляд, рассматривает ее с придыханием, наконец ведет языком по бархатной коже, целует, заставляя старшего прогнуться в спине, и прикусывает. Чанбин стонет невыносимо сладко, жаль, что тихо — зато трется там, где после огнем горит. Выцеловывает всю шею и кусается в ответ, оставляя мокрые розовые следы, свободной рукой дразнит за соски, другой размеренно надрачивает альфе. От того, что делает после, Джисон стонет в голос, когда сильная волна проходится по телу, ударяет в голову и отдается покалыванием на кончиках пальцев — Чанбин одним аккуратным движением обхватывает оба члена и плавно толкается; трется собой об плоть альфы, выбивая из него последний воздух и заставляя голову запрокинуться. Джисон давится слюной и как ошпаренный осознает, что нуждается в зрительном контакте, большим пальцем надавливает на метку, а языком в стонущие губы, чтобы потом в глаза родные заглянуть. Чанбин улыбается, когда взгляды встречаются, его запах окутывает волной спокойствия. Садится и джисоновы ладони медленно по своим бедрам, на ягодицы, совсем пьяно смотрит. Джисон сглатывает — там очень влажно. — Мм… — Чанбин опять совсем близко, стонет в губы. — Сонь, пожалуйста. Младший просит поцеловать — нервы успокоить —, и растирает пальцем теплую природную смазку по ложбинке, массируя тесные мышцы входа, ни на миг не отрываясь от приоткрытых губ. Скользит внутрь, входит легко — узко и горячо. Чанбин в губы стонет, языком глубже, а Джисон старается не представлять свой член меж гладких стенок, чтобы позорно не кончить, к себе не прикоснувшись. Проталкивает палец глубже, почти до костяшки, млея от обволакивающей жары. У омеги руки сдают, он падает на грудь и обнимает за шею, где один за другим расцветают засосы и укусы. — Сонь, еще, пожалуйста… Джисон шумно выдыхает, пока он по щекам и шеи губами; толкается несколько раз, двигает пальцем и вздрагивает похлеще омеги, когда тот всхлипывает и шепчет все знакомые ему похвалы. Пальцы на ногах поджимаются. Чанбин несдержанно поддается назад, чувствуя второй палец, сдавленно стонет и кусает за все, что видит, очень красиво гнется в пояснице. — Подожди, вот… — просит выйти и руки на талию, сам же садится альфе на бедра. — Так лучше. Давай. В животе что-то разрывается от вида Чанбина, так блаженно насаживающегося на три пальца, жадно облизывающего губы. Крутит тазом, сжимается сильно, двигается вверх-вниз; одна рука согнута в локте на спинке дивана — он прячет в нее красные щеки и рваное дыхание —, вторая находит плоть альфы и надрачивает в такт движениям бедер. — Сонь… Джисон, мм… Уже не сдерживает громких всхлипов и нежных стонов, от которых Джисону приходится сжать собственный член у основания. — Хен… — Так хорошо, Сонь… Так приятно, блять… Не сдерживайся. — Хен, я не могу… Скоро кончу, если ты- Чанбин не дает договорить, резко заставляет убрать руку c члена, обвивая его своей. У Джисона невыплаканные слезы и застрявший в горле рык, когда омега начинает мучительно медленно надрачивать, глядя в самую душу. Взгляд твердый и непоколебимый, что оторваться не решаешься. — Кончи для меня. Пальцем проходится по щелке на головке, размазывая смазку; альфа скулит, жалобно и блаженно. Краем глаза видит, как Чанбин довольно улыбается, срываясь на быстрый ритм, сжимая пальцы. Из глаз показываются первые слезы. Джисон бедрами елозит по всему дивану и куда деть свободную руку не знает — то омеге на талию, на ягодицы, за обивку —, совсем несвязные вещи стонет. Чанбин перехватывает ладонь, обводит языком каждый палец и, черт, сосет, прикрытыми от удовольствия веками толкает Джисона глубоко в пропасть. Спина выгибается, комнату одаряет протяжный стон, когда младшего дико трясет от удовольствия. Он двигается навстречу ласкающей руке, пачкая ее, пока в легких не остается воздуха, а тело не обмякает. В голове ни одной мысли, лишь чувства, всепоглощающая любовь, и пара выражений. В паху еще долго отдает приятной истомой. Он выравнивает дыхание, один глаз приоткрывая — о боже —, и снова зажмуривается. — Я вообще-то для тебя стараюсь… Стыдно, что так ведет от вида — как Чанбин тягуче слизывает сперму с пальцев, поочередно обсасывая их, выбивая из груди хриплый стон, серьезно, добить хочет. Сон взгляд опускает, край футболки приподнят, услада для глаз. Красивый, аккуратный член омеги дергается под голодным взглядом, потому что альфа чувствует жар и как по пальцам стекает смазка, пачкая ладонь. Джисон, надежно придерживая за талию, плавно вводит три пальца до костяшек и сразу двигает быстрей и жестче, заставая врасплох — омега извивается и стонет вокруг собственных пальцев, хнычет. Такой милый и ранимый, что внутренний альфа, кажется, в первый раз по-настоящему рычит. Хочется зубами в шею, сделать своим раз и навсегда. По комнате гуляют пошлые, хлюпающие звуки вперемешку со стонами. У Чанбина щеки горят, шея блестит от пота, а глаза плотно сжаты; ему так хорошо, и это все — Джисон. Инстинкты альфы-щеночка бьют в голову — Сон тычется в шею, лижет и целует, шепчет что-то глупое и несвязное, как умеет. В хаосе из стонов и шлепков, рваного дыхания и джисоновых «хен, ты представляешь, что скачешь на моем члене, да?» — Чанбин сдавленно всхлипывает, прижимаясь к альфе так близко, насколько это возможно, и нереально прогибается в спине — кончает, к сожалению, совсем тихо, пальцы кусает. За него стонет Джисон, когда взрывная волна цитруса кожу и сердце ласкает. Чанбин сжимается безумно, еще несколько раз проворачивает тазом и обмякает с характерным «ах»; у младшего же под веками играют разноцветные фейерверки — все так хорошо, что кажется сном. — Сони-и… — Чанбин выпускает пальцы изо рта, дышит рвано, Джисон кутает его в свой убаюкивающий запах, обнимает и улыбается в шею. — Мелкий, блин, я тебя обожаю… — шепчет в губы, мажет по щеке, по подбородку, снова по губам, раскрывая их и посасывая. Просто ложится сверху, наслаждаясь телом и быстрым сердцебиением, что со временем размеренней и мелодичней. — Я тебя тоже. — Мм? — Я тебя тоже обожаю. — смотрит настолько предано и любяще, что у Чанбина слезы бы пошли, но сил нет совсем. Берет мелкого за горящие щеки и долго-долго целует, а тот легко поддается, тело расплавленный пластилин напоминает. — Спасибо, хен, правда… Я о таком даже не мечтал… — Врунишка. — Ну ладно, ладно… Но ты все равно в сто раз круче. — Круче твоих пошлых фантазий? — Круче всего и вся, рил. — А Джисон втрескался… — пропевает и слепым котенком утыкается в шею. Младший обнимает так сильно, что руки устают. — Тебе… Понравилось?.. Чанбин приподнимается и смотрит, так нежно, кажется, с потолка цветочки розовые летят; гладит по волосам. — Очень понравилось… Люблю тебя, мелкий. — Я тебя больше. — Фу, у тебя сопли. — Я тебя так сильно люблю и обожаю, что щас взорвусь, рил… Ты самый-самый лучший, хен, мне кажется, я умру сейчас… В груди горит, че делать, помоги… — Меть. — как отрезал. Шею вытягивает, на ней красуются бордовые засосы. Метка Криса — родная, но одинокая — рядом должна быть своя. Джисон даже не задумывается, потому это такое, что ошибиться нельзя — тянется и на вдохе прикусывает многострадальческую кожу, сильнее обычного. Непривычно сперва, боится, что больно делает, но старший сладко хнычет и издает звуки радости, так что все нормально — нежная кожа легко поддается маленьким клыкам, принимая метку надежной пары. Отстраняется, внутри что-то трескается, переворачивается и устраивает революцию — все, Джисон умирает окончательно, на этот раз серьезно, потому что нельзя Чанбину быть таким… Таким. Омега на его восхищенный взгляд ластится и говорит, что они проебались, диван заляпали, а еще: — Сонь, я щас так счастлив, не представляешь. Джисон представляет, на себе чувствует, в запахе улавливает. Чанбин пьяно мурчит, целует в шею, носом трется, чтобы все знали — его. Кусает сильно, тоже метит. Если у младшего пошли слезы — потому, что было немного больно. У него на сердце и в запахе всепоглощающая нежность, Чанбина же контузит конкретно — запах то нежный и ласкающий, то такой сильный и оберегающий, будто боится, что его любимого мелкого из рук кто-то вырвет и украдет. «Никому тебя не отдам, пусть только попробуют». Джисон прыскает, целует макушку и принюхивается к вороньим волосам. Нижняя губа совсем жалко подрагивает, на этот раз не больно, а слезы все идут. Его вдруг одолевает такое огромное чувство любви и благодарности, что выть хочется. Он чувствует — все в этот момент чувствует — вишню и цитрус, смешавшихся вместе, нотки ментола, довольного Чанбина под боком и дикое желание, чтобы в следующий раз Крис был рядом.