a wholesome threesome

      Утром в квартире всегда холодно. Джисон ранней пташкой скачет по полу, словно тот коркой льда покрыт, пока не находит домашние тапки; почему-то снова под диваном. Запрыгивает в них и в спешке налетает на острый угол гостиного столика. Прямо под коленную чашечку. Больно пиздец. Злится и дуется на себя, ушиб потирая, думает. В ноги все еще холодно, шерстяные носки с котами далеко в шкафу, на них времени вообще нет. А вот на Криса, как всегда, предостаточно. Этому засранцу по понедельникам только к третьей, Джисон ему капельку завидует — сейчас бы не с ноющими коленями на кухне, как старик, а в кроватке теплой дремать. В кастрюле бурлит каша, зевающий Джисон тратит минут пять на поиски изюма и еще три на будничный утренний тлен. На пятом зевке он серьезно подумывает, что Крис сам себе кашу сварить может, но быстро эту мысль забывает. Был бы старший всего лишь сожителем, завтраки спозаранку ему никто бы не готовил. Слипнется. Но щенячья любовь сильнее собственного «нехочу». Да и заботиться за недотепой кому-то же надо. Черный без сахара на завтрак — это не завтрак, а Крис этим грешит. Джисон тоже, но ему можно; от еды поутру тошнит и живот неприятно крутит. Парень пока промывает изюм все же соглашается, что кофе на пустой желудок это пиздей, но что поделать — здоровье на первом месте; пиво и кофе — вне конкурса. Тело резко скручивается в круассан и ежится, когда из приоткрытого окна в помещение пробирается холодный поток ветра, закручивается в торнадо, маленькое такое, но жутко сильное. В следующий момент Джисону будто кулаком по носу проходят. Тот закладывает — ментол –, а в кофе будто эфирное масло — апельсин. Хан кряхтит; это подбешивает, но он привык. Они всегда в команде работают. Хорошее настроение машет платочком, а под давлением обстоятельств даже телефон противно жужжит. Не надо смотреть на экран, чтобы чанбиновым голосом прогнусавить — «меня так харит идти ты не представляешь». В горле внезапно жуткая сушка. Хан спешно запрокидывает голову — шею дико тянет — и залпом выпивает остывший кофе, пока внутри снова это мерзкое чувство, что уже на протяжении двух недель он толком описать не может; не говоря уже о понять. Вздыхает и запрыгивает в любимые клетчатые брюки, надевает рубашку, отглаженную и белоснежную. За ночь она сильно отмерзла, разгоряченное от утренних процедур тело покрывается мурашками. Парень вскидывает голову к потолку — блин, реально бы в кроватку к горячему старшему —, но долг зовет, а у Джисона слух хороший (к сожалению). Поверх следует затертая крисова толстовка, та, которую Чанбин под шумок тырил несколько раз. Давать вещи омеге чревато, но просящий взгляд и немое «ну пожалуйста» творит чудеса. В зоне риска всегда оверсайз и черное, иногда с глупым принтом какого-нибудь «чумового элиана», цитируя Криса. Джисон глупо хихикает себе под нос, а воображение уже кричит в голосину, подло подкидывая картинки недавних событий, и, кажется, кто-то снова замахивается на хрупкое тельце альфы. Тот мрачнеет, на кухню шаркает, изюм скоро киснуть начнет. А ведь на этом месте он впервые поцеловал Чанбина; тогда у него запах особо нежный, а в черных глазах — сонных, но сверкающих, как у кота из шрека — играет счастье с любовью. И губы его, боже, эти губы такие мягкие и пухлые и красивые; как и весь омега. Джисону жутко хочется прикрыть глаза и заново прожить момент, ощутить тепло в груди, улыбка на губы просится, исчезая моментально. Его будто сбили машиной, а потом, кряхтящего в предсмертных судорогах, переехали, чтобы не мучился. Словно оленя. Три недели прошло, а он все не может выкинуть из головы тот момент, когда понял, что запахи его истинных смешались. Ментол и цитрус. И ведь такое только после близости возможно — Джисон кто вообще, если не олень? Стоял, вылупившись на них своими блюдцами, мекал-бекал что-то, если бы не попросили отмереть, мхом бы покрылся. Но секса у Чанбина с Крисом, как бы, не было. Сон еще не решил, хорошо это, или… Или почему должно быть плохо. Потому что это хорошо. Хорошо, что еще ничего не было… Наверное. Наверное стоит надеть что-то полегче толстовки. Днем нынче теплеет, он же стопудово задолбается таскать ее с собой по всему кампусу (и глупо выглядеть будет), но дома оставить жалко. Никогда не знаешь, когда потребуется запах родных людей под боком. Да и толстовка крутая. А ведь еще совсем недавно она висела на Чанбине — когда прошлым воскресеньем он зашел к ним за нормальной едой. «На дошике долго не протянешь». Сон как сейчас помнит — омега овощи нарезает, красивый такой, домашний, на преподов ругается, на себя, что долгов по самое горло; сзади Крис пристраивается, руками сильными талию обвивает, к себе ближе притягивает и тихо угукает на ушко. Они смотрятся так хорошо вместе, так красиво и так правильно, интересно, а на Чанбине была эта толстовка, когда они… Хана как холодной водой окатило, он поддевает край толстовки пальцем и тянет к носу, вдыхает. Ментол — Крис. Цитрус — Чанбин. Табак — крисовы сигареты. Ничего большего. Фух… Каша, кажется, перекипела. Молнией к плите, крышку убирает и, ура, все обошлось. Надо меньше в облаках летать. Смотрит на часы, глаза в немом «блять» распахиваются. Спать перехотелось вовсе. Еще раз проверяет наличие всего самого важного — тетради, пенал, книга одна, вторая, пятая, вода и на скорую руку сделанные бутерброды. В рюкзаке как всегда творческий беспорядок, но все на месте (вот бы так в голове). Уже стоя на пороге Джисон неохотно задерживается, авось заспанная моська Криса из-за угла покажется, поцелует на прощание и скажет «приходи скорее», но нет, лишь грезы. Прогулять бы. Впихивает ноги в туфли, которые на дух не переносит, в кроссах удобнее. Смотрит в зеркало, зачем только — не понятно, ничего нового там не видит, сено на голове ерошит. Раз уж в глаза себе смотрит, установку дает, мол, сегодня ты вытянешь из себя больше пяти слов, давай же — голову из задницы и на воздух, в общество. Парень расправляет плечи и, полный уверенностью, ступает к универу, рассматривая безоблачное небо. Отличный день, чтобы наконец затусить с Хваном в столовке.

~♥ ♡ ♥~

Джисон зевает и трет переносицу. Домашка, проекты, придурки одногруппники и придурки преподы — силы высасывают все. К вечеру он словно выжатый лимон, некрасивый и поникший, но даже в такие моменты Хану реально нравится учиться, хоть и бесится. Попахивает садомазо; так оно и есть. Чанбин вот ванильный от корки до корки, маринуется в ненависти к своей кутузке и ее серым стенам, к преподам, у которых изо рта «говном воняет». Изо дня в день борется с мыслью о забить и забрать документы, полной грудью задышать. Потом вспоминает, как уже раз бросал и чем это закончилось, как с крахом-ахом удалось поступить вновь. Ежится, сжимает зубы и пашет дальше. Джисон думает, что это круто. Крис где-то посередине — у него вечный недосып, резь в глазах и невозможность различать двери и окна (месяц назад он почти вышел не туда). Джисон как попугай кеша твердит, чтобы тот шел спать, не зацикливался на мелкой детали, которую все равно никто кроме тебя не заметит, Крис, пожалуйста иди уже в кровать, че ты баран такой. Хан протяжно вздыхает и откладывает очки с толстой оправой в сторону, с легкой улыбкой наблюдая за Чанбином. Омега выглядит счастливым, прямо здесь, на их кухне, заливаясь смехом и морща нос. Глаза поблескивают в искусственном освещении, на Криса смотрят. Тот тоже улыбается, также ярко, и говорит очередную причину их совместной гоготни. И Джисон улыбается, широко и искренне, прямо для них, хоть никто и не видит. Прямо как в универе. Не удивительно, он ни с кем толком не тусует, на переменах в телефон утыкается, мемы в групповой чат с Крисом и Чанбином строчит. Старший альфа по-отцовски говорит попить с кем то пива, Чанбин дает советы, которые, может, и дельные, но Джисону не знать. Он им не следует, хоть и обратное говорит; врет, паскуда. Когда Чанбин в очередной раз заливается от крисовой шутки, постукивая его по груди, Сон ловит флешбеки со вчерашнего дня, когда опять не хватило яиц подсесть к Хенджину на перемене. Просто за столиком сидел кто-то еще и Джисону показалось, что он станет третьим колесом. Этим кто-то, кажется, был Уен, второй по объему губ омега на джисоновом факультете и четвертый человек, от которого он шарахается как кот от огурца (на втором раньше был Хенджин, на первом — гроза всех красивых девочек балетного клуба Соен, на которую он год назад случайно пролил шоколадное молоко; все трое дико красивые и у всех рестинг битч фейс, который Джисон воспринимает как сигнал бежать). Но с Хенджином тема как то наладилась. Раньше он гонял Хана из угла в угол одним лишь пристальным взглядом, как оказалось, потому что запал на его брюки и себе такие же хотел. За этим и разговорились. Вообще он (альфа, вроде) неплохой и дружелюбный. Над джисоновыми шутками смеется и даже сказанул раз, что Хан крутой, даже номер свой дал. Джисон тогда лапшой поперхнулся. Иногда они ноют друг другу в личку и делятся домашкой, на общих парах порой базарят, но на этом все заканчивается. Знают друг друга уже год, но на деле знакомы от силы месяц. Хван от себя не прогоняет и вообще они неплохо ладят, ну, если он смеется над его шутками и все такое… Прекрасная возможность выйти в люди, подсказывает здравый рассудок, а проблемка в том, что Хван жутко популярный и жутко общительный, друзей как камней на дороге, куда там Джисону и его… Да куда ему вообще. Он каждый раз ловит клин и шагает в противоположную от столовки сторону. Всегда же лишним будет. Третьим колесом. Ну вот, приехали, опять этот тупой загон. Внезапно осевшая тишина заставляет парня прийти в реальный мир. Взгляд ползет в сторону кухни, на двух людей, стоящих босыми ногами на прохладном кафеле, на их крепкие объятия. Поцелуй. Младший смотрит, не отрываясь, чуть ли не скуля в голос, потому что тоже хочется, жалобно наблюдая за каждым движением губ. В миг, когда Джисон думает, что они про него забыли, в животе что-то неприятно ноет. Он распускает тугой хвост и ерошит волосы. Голова немного побаливает. Воду пьет и снова утыкается в конспект, а взгляд непослушный все норовит на кухню уползти, где старший альфа Чанбину что-то на ушко шепчет, бока поглаживая. Джисон сглатывает и понимает, что ничего не понимает. Не только по конспекту. Да и хер с ним. Ему бы найти яйца, а не как бедный родич сидеть, в тряпку молча, загнанно вылупившись в их сторону, все равно же не заметят. Хмурится — блин, ну он же не должен искать в себе храбрость, чтобы элементарно подойти и поцеловать их поочередно? Не должен же? Тогда почему кажется, что должен? Из ушей идет пар, думалка переработала. Не помогает спертый воздух и то, что смесь запахов снова нос ломает. Блондин воду пьет — ментол и цитрус вообще же не сочетаются –, и давится. Ревнует? Чанбин уже вещи собирает, невзначай прихватывает одну из крисовых футболок с ярким принтом, дома носить будет. Джисону бы обговорить с ними все это — что у него в голове —, но тут Чанбин обнимает крепко-крепко, смачно целует в щеку, а потом еще раз — в губы, говорит, что скучать будет, уходить вообще не хочет; и этого хватает, чтобы все вновь стало на свои места. Чанбин не загоняется, Крис не беспокоится, а Джисона все устраивает. Секундный клин, с кем не бывает. Крис переспрашивает, все ли норм той же ночью, на что младший односложно отвечает и дуется слегка, мол, не веришь мне? Крис в ответ дуется сильнее и тянет на себя, шепча что-то про загоны и как о них не стоит молчать, у всех же свои тараканы. Джисон соглашается, да, всем тяжело. С открытого окна тянет, как-никак сентябрь на дворе. Холодно обоим, но Джисон отважно выбирается из-под одеяла и с табуном пингвинов на спине жалеет о содеянном через две секунды. Быстро-быстро закрывает и обратно к старшему ластится, пока тот с сонным ворчанием кутает в объятия. — Если заболеешь — лечить не будем. — Зато твоей заднице тепло.

~♥ ♡ ♥~

Тест через десять минут, учебник уже более пятнадцати лежит оголенным и ждет, пока его используют, у Хана же в голове ничего и одновременно все. Каша. Как та, что он Крису варит. Сосед пытается завязать разговор и выудить из ботана ответы, а Сон не уверен, на сколько его еще хватит. Бить в дыню он никого не собирается, давать ответы дебилам ленивым тоже. Бесится. Внезапно хочется забить на все и сбежать, но препод догонит и зад откусит, долгов навешает. Еще не хватало, чтобы и они имели джисонов мозг. — Хей, Сон! — блондина как водой холодной. Он подпрыгивает на месте, когда слева кто-то окрикивает; чужая туша приземляется рядом, а нет — жмякается задом на стол. Джисон поворачивает голову, глаза у него наверняка перепуганные, и, вот блин — Уен. — Привет? — Че, тоже в последний момент учишь? — Уен громкий, зараза, из-за него четыре пары глаз с интересом поглядывают в их сторону. С чего бы это Уену (Уену то!) разговаривать с этим ботаном? Сон беспалевно пытается слиться со стулом. — Понимаю, понимаю, я эту муть всегда прогуливаю. Щас зашел к другу побазарить и смотрю — лицо знакомое, думаю, о, Джисон! Ты, кстати, не видел Есана? Меня до звонка здесь быть не должно, а его хер знает, где носит. Джисон вслушивается в каждое слово и ничего не понимает, но имя Есан ему знакомо, как-никак лучший ученик на потоке, который другим помогает грызть гранит науки, вот и пропадает. Уен разочарованно скулит. — Ну блина, почему его задница всегда с другим, а не со мной? — дует губы и, играя глазками, спрашивает. — Ботаны все такие? — Я-я задницу только по любви даю. Уен взрывается смехом дикой гиены, кулаком по столу бьет, но ощущение, что Сону по голове. На них пялятся поголовно все в этом чертовом помещении, господи, провалиться бы в пол, почему Уен так громко орет? — Учту, учту. — трет глаза и успокаивается, а Хан даже не успевает сказать, что он подводку размазал. — А, хер с Есаном — я сваливаю. Бывай, удачки на тесте! Увидимся в столовке, седня у них шоколадный мусс! — машет на прощание и уходит наконец-то, пока блондин борется с желанием стать единым с пылью. «Че щас было?» — скачет по черепной коробке вместе с «блять, придется таки в столовку к ним, твою мать, я же не готов». Он с Уеном никогда толком не общался, видимо, Хван сдал, только с чего бы это ему? Джисон почти матерится, а еще недавно давал настрой на позитив и дружелюбие, дебил, сам не знает, чего хочет. Препод заходит в зал через минуту, еще через две все переворачивают выданные листики и понимают, что проебались. Настроение говно, альфа бы сравнил его с шоколадным муссом, но в меню он только на следующей неделе. «Дезинформаторы, суки, ненавижу» — Уен в яблочко описал настроение. — И потом он мне говорит, мол, переделывай, и я такой чее? Думал, что засуну ему эту флеху в зад, а потом такой — нет, жалко, на ней прикольный брелок. Мне его бывший подарил. — Какой из? — напротив орущего омеги Хенджин спокойно жует салат, рядом с ним Джисон лениво ковыряет рис. — Ну, тот, который без костей. Танцует еще. — Джисон подмечает про себя, что тоже станцевал бы от столовки до выхода, если бы Хван двадцать минут назад его не увидел. Счастье это, или проклятье, не понятно. — А когда мы расстались он заявил, что гей! Джисон на автомате поднимает голову. Хван крадет у него ложку риса и предлагает свести с упомянутым беспозвоночным, но, подумав, говорит, что дельфин и русалка не пара. — Он придурковатый немного, а ты слишком хорошенький. Хан интенсивнее принимается искать в рисе золото и мямлит-бекает. Омега внимательно штудирует его насупленные брови, а потом переспрашивает в орущей манере: — Хани, так ты гей? — на вопросительный взгляд Хенджина тот кидает что-то про гейдар. Разговор быстро возвращается в русло бывших, Уен театрально жестикулирует и жалуется на альф, которые держат забытые омегами трусы как трофеи, а Джисон немного прифигевает, отчасти из-за темы с трусами (какой психопат вообще это делает?), но больше потому, что они вообще никак не прореагировали на то что он, типа, гей. Даже Хван, который сейчас уссыкается от рассказа друга. Омега дует губы, кидая что-то колкое ему в лоб, но альфе хоть бы что. В отличии от Джисона — он все еще понять ничего не может. Нужно ли что-то понимать? Он, как бы, вырос в консервативной семье, где такое вообще не принималось; но тут оказывается все проще. Видимо, пока он бегал от людей, общество стало более толерантным. Или же ему просто повезло. Да похер уже. В пятницу он не без удивления узнает, что Хенджин омега (и думает, что такая сама кого угодно трахнет). Контору сдает Уен и его громкий рот, «Хвани, блять, никому не нравятся такие омеги, как мы…». — Дерзкие- — Как пуля резкие! Пятюню отбивают, у Хана яблочный сок застревает в горле и едва не ляпает на раскрытый учебник по психологии. — Т-ты омега? — глаза в шоке округляет, не верит. — Я щас обижусь. Джисон быстро объясняется, мол, ты большой такой и смотришь так, будто вот-вот с вертухи по лицу заедешь. Уен привычно орет, Хван хмыкает, и даже альфа уголки губ тянет. — Странно, что ты так думаешь. Мне всегда говорили, что для альфы я слишком смазлив. — Ну, да, как бы… Ты просто красивый очень. Но, типа, не в этом смысле, я имел в виду, что ты слишком красив для альфы… — на него уже смотрят голодной рысью, но Джисону в последний момент удается спасти свой зад. — Я все еще гей. Оба хмыкают, ну да, все прикольные — геи. Когда жужжит противный звонок, Сон силушки оставшиеся собирает и Хенджина за рукав тянет — если он не альфа, почему так омегой другой несет? — А вот поэтому то и несет. — рукой обвивает доедающего булку Уена за талию. — До понедельника, да? Мы по пятницам прогуливаем последнюю. Джисон кивает болванчиком. — Хороших выходных. — Тебе тоже, подружка! Пока Уен скрывается за дверью, Хенджин мотает головой и машет альфе на прощание, улыбка у него смешная, глаз не видно. Джисон не знает почему, но ему спокойно. Крис и Чанбин в студии, когда он заваливается домой под вечер, потому что задержался в библиотеке; в телефоне шесть непрочитанных смсок. Устал жутко, принимает горячий душ и около девяти идет в кровать; сил нет даже на еду. По дороге в спальню задерживает гневный взгляд на диване. Помнит, как это было. Помнит симбиоз запахов, который игнорировать было невозможно, да и крисова широкая ладонь на чанбиновой ляжке говорила о многом. Ну и то, что они прямым текстом (и спасибо им за честность) рассказали. Джисон утопает в кровати и смотрит на экран; Крис будет завтра вечером. Выходные проходят ровно. Блондин все это время чахнет над домашкой и заценивает мемы Уена. Ночью воскресенья Крис кутает его в одеяло около десяти, чтобы зевать перестал. Его еле удается уговорить остаться рядом и досмотреть сериал завтра. Старший ложится под боком, его очень удобно гладить по мытым волосам. Чанбин умудрился простудиться вчера, куртку дома оставил; Джисон приунывает и думает, что в последнее время слишком легко устает, и очень скучает по цитрусовому запаху.

~♥ ♡ ♥~

Неделя вообще супер — несколько утренних пар выпадают, тестов нет. Уен чуть ли не выпрыгивает из супер скинни джинс, Джисон спрашивает, мол, их собака изодрала? Хенджин дуется, хочет волосы в розовый, но отец из дома выгонит; ему советуют купить парик. На перемене решили не в столовку (вау, они все еще хотят с ним тусить), потому что омежий организм для репродукции требует какой-то гараж. Джисон думает, что его сейчас за гаражи поведут и пиши пропало, но нет, Уен из магазина тащит три бутылки. У Хенджина какая-то лимонная хрень, у них — вкусный бабушкин компот. — Лимонный как раз для таких кислых, как Хван. Джисон смеется. Даже не замечает, как расплетается язык, не из-за компота, нет, просто среди этих двоих ему комфортно, что ли. Хенджин внезапно целует первым — долго-долго засматриваясь на Уена и его губы, голову опускает на прохладную косуху. Джисон думает — да, наверное, из-за этого. — Так вы это… — спросить решается. — Мутите? — Мы как бы друзья, но у Уена классный зад. — Хван отпивает губами-лепешками, причмокивая. — Друзья с плюсиком. — Прикольно… — А сам как? До Джисона долго доходит суть вопроса. — А, ну, в отношениях. — По запаху не скажешь. — Давно не было… Учеба, долги, вся эта хрень. — Рип. — Уен выдыхает сочувствие вместе с сигаретным дымом. — Не советую затягивать, секс расслабляет, а тебе это нужно. — В плане? — Прямом. Без обид, Хани, но ты дерганый какой-то. — Да я всегда такой. — компот заканчивается, хочется еще. — У меня вообще… Все сложно. — Типа? — Да не, забейте. — Ну че ты? — Да все ок. — Бля, че мне так везет на сильных-независимых? — Уен фыркает сизым дымом в хенджиновое красивое лицо, тот неудачно ставит подножку. — Тебе не надо ничего рассказывать, если не хочешь. — Хван пятерней убирает волосы назад и смотрит понимающе. — Просто Уен думает, что если пиво вместе попили — уже друзья в доску. — Завались! — Уен за плечо по-братски приобнимает. — Хани, ты прикольный и будет круто, если не будешь загоняться из-за каких-то штук. Разговоры про секс не должны быть табу. — И что теперь с кем попало свои хуи обговаривать? — язвит Хенджин и руки на груди скрещивает. Джисону он почему-то именно в этот момент напомнил Чанбина. — Да завались ты! Хани, давай секрет за секрет? Чтоб лед тронуть? Ты знал, что Хван у нас неординарный? — названый закатывает глаза недовольно, но рот не закрывает, вид такой, мол, похер, рассказывай. — Вот смотри — насколько это пиздецово, когда омега альфу сзади берет? Джисон молчит. В голове эхом отдается голос одного когда-то очень важного человека, на вопрос отвечающий. — Ну, не знаю… — а потом добавляет. — Пиздец. Наверное… Уен кричит, Хенджин, кажется, смущается впервые, а Джисон просит закурить. В глаза что-то попало.

~♥ ♡ ♥~

Хан почти начинает пускать слюни, когда Крис внезапно басит, что Чанбин комплексует из-за набора веса. Оба негодуют, проводят следующий час поочередно соглашаясь, что омега выглядит живее и вообще прекрасно. Кто, в конце концов, не любит крутые ляжки? Сошлись на том, что тот от непривычки загоняется, двадцать с лишним же лет нормальной еды не видел. Джисон краснеет и вертится, ну да, Крису говорить о фигуре омеги как два пальца. Завидует. А в голове снова вопрос — насколько же это пиздец. На парах думать о чем-то другом, кроме чанбиновых бедер не получается вообще. Впервые такие яркие картинки, что подавить нельзя и в душ холодный не забежишь. А еще Уен и его тирады «как от главного ценителя омежьих красот». Словно открыл ящик пандоры, выпуская весь забытый стыд. Когда препод говорит о важности форм, голова подкидывает Чанбина в растянутой футболке и коротких шортах до колен, а, может, и выше, боже мой, о чем он только думает… Признается себе, что да, омега таки набрал — во всех нужных, очень нужных и красивых местах. Одни только щечки чего стоят, мягкие и нежные, в контраст к запаху, что в последнее время (а может — всегда) сильный и защищающий. С головой бы окунуться, руками зарыться в волосы, а после — под одежду, дразня бархатную кожу, думает Джисон, непроизвольно под столом коленки сжимает. Замирает, как вкопанный. В штанах внезапно узко, в паху знакомое напряжение собирается, теплом одаряет. Блять, только не сейчас, проносится в голове, когда Сон вихрем выходит из зала, игнорируя недовольные взгляды, лишь бы никто его стояка не заметил и запаха возбужденного не почуял. Тогда будет тотальный пиздец. Он забегает в туалетную кабинку и сжимается, кажется, в атом, потому что слишком слаб, чтобы остановить воображение. Лицо горит, живот скручивает болезненным ощущением, фантазия становится слишком реальной; кажется, что Чанбин, весь мокрый и возбужденный, в коротких шортах, тянется к нему, сам одежду срывает, оставляя альфу беззащитным и ранимым. Под себя жмет, играется, как вздумается, а Хан вертится, словно рыба на берегу, не может уйти от огненных прикосновений на коже. Может, Чанбин назвал бы его извращенцем, приказал бы лечь на живот, чтобы преподать альфе урок. Внутри жжет очень неприятно, на глаза влага наворачивается. Рука тянется к паху и плотно сжимает у основания. Больно. Слезы уже капают с щек на грязный туалетный кафель. Сон чувствует себя таким же грязным, а еще жалким. Понимает, что проебался, когда вздохнуть не получается, а ладони трясутся, как дома при землетрясении, вскоре затихают, страхом скованные — убежать, спрятаться, исчезнуть —; щеки горят, знакомый стыд накатывает, словно цунами, будто снова в десятом классе, припечатанный к стенке. Пидр. Шлюха. Уже ступая домой в полуистеричном состоянии Хан играется с мыслью, что использовал машину времени; опять стыдно, опять нужно скрывать, какой ты на самом деле. Тогда признаться родителям в своей неправильной ориентации означало порвать исписанный годами шаблон идеального сына, а Джисону жизненно необходимо было всем всегда угождать, быть удобным. Правильным. Хорошим. Думал привычка, а оказалось — черта характера. Одна из худших. Такими пользуются; играются, пока не надоест, чтобы замену найти. Так и произошло. Джисон рукавом трет глаза. «Мы просто трахаемся, Хан, никаких отношений». Совсем не такой трепетной оказалась первая любовь, отнюдь не идеальным был его краш. Плевок в лицо, втаптывание в грязь, розовые очки — на миллионы острых кусочков, но хорошо, что у Джисона в запасе еще несколько, хорошо, что снова влюбился, и так по кругу. Дома одиноко, Крис на учебе, после задержится в студии с Чанбином. Сон шаркает ногами в сторону гостиной. Шлюхой его окрестили, когда узнали, что истинные есть, а он с кем попало трахается. Джисон ничего не мог поделать. Любить, отдавать себя сполна — стало кислородом, возможностью забыть хоть на мгновенье удушающий короткий поводок, на котором держит семья, выбраться на секунду из клетки, вдохнуть полной грудью фальшивую свободу, чтобы после вновь ощутить крепкие ладони на шее. Хотелось жить для себя, но, видимо, он из другого сорта людей. Когда в очередной раз поигрались и бросили, он задумался — может, стоит попробовать с омегой — ведь это единственное правильное. Не сработало. На этот раз отношения на год и, пожалуй, самые токсичные, потому что безумию равны — ссоры, унижения, Хан, ты тряпка, а не альфа, никому не нужен. Терпел и верил, все же наладится, да? Любовью и говно в цветок превратить можно. Бред. Идиотом наивным был, бранит себя, стеклянно разглядывая галерею в телефоне. То самое первое совместное фото находит — появляется Крис, и младший позволяет впитать в себя чужую правду — он не неправильный, просто такой, какой есть. Ему впервые действительно нравилось то, что он имел с другим человеком. Так чисто и обоюдно, без манипуляций, без страха быть брошенным, покинутым, замененным. Без самообмана, что любит того, кто лишь пользуется. Когда Крис отдает свою толстовку в попытке согреть, когда обнимает сзади, широкими ладонями талию сжимая, подбородок на плечо укладывая — любит. Джисону впервые по-настоящему нравилось заниматься сексом, нравилось, когда целуют глубоко, пальцами скользя по щекам и шее, когда горячее и хриплое «хороший» на ухо выдыхают. Но не может все быть хорошо. Не может же Джисон быть нормальным. Когда их наконец трое и эйфория ранняя — Сон радуется, наконец они вместе, нашелся недостающий кусочек пазла; но позже все снова на своих местах. Змея-зависть ребра оплетает, щекочет их и в голову ненужное вбивает. Он все чаще украдкой рассматривает их вместе, задыхается от мыслей, тонет в них. Его самая любимая, та, которая твердит, что Чанбину нравятся лишь сильные и уверенные альфы, нормальные, а не такие, которые под омегу лечь хотят. Они не виноваты, они хорошие, оба. Это же он, все Джисон, всегда Джисон. Поганый. Батарейка разряжается, снова щеки соленые. На часах уже десять, если повезет, он заснет до прихода старшего, если нет — будет метаться по кровати от запаха удовлетворенной омеги. Они же там не музыкой занимаются. На тему секса они почти не разговаривают, потому что нужным не считают. У них все отлично, у Джисона же пиздец. Они не спрашивают, он молчит. В этом и ошибка. В Джисоне. Он сам на себя не похож, точнее, похож на себя старого, коим зарекся быть. Глаза слипаются. Просыпается от того, что кто-то жмется грудью к спине, а руки обхватывают за талию, ближе притягивают. Крис носом зарывается в волосы, делает глубокий вдох. Джисон повторяет на автомате, скорее. Дышит шумно, а потом вовсе затихает. Хочется встать и уйти спать на диван. Музыкой они точно не занимались.

~♥ ♡ ♥~

Чат — д…дэди?

д…дэди? (15:21) come on mate dont do this to meeeeeeeee

вы (15:23) прости крис рил никак не получается учеба сука душит

д…дэди? (15:23) чанбин так скучает по твой заднице..... ой он кстать заедет к тебе где то через 10 мин я флэху забыл (( Охуенно, думает Джисон, строча старшему однострочный ответ. На столе стоит сок, Хан напоминает себе эту дурацкую упаковку — из него буквально выбивают все оставшиеся соки. В груди что-то ноет из-за желания расплакаться на диване. Сам не знает, почему, но ему это нужно. Долго думал, в дверь звонок. — Хей, Сонь, — у Чанбина растянутая футболка с большим вырезом; у альфы голова кружится от вида молочной кожи ключиц. Очень хочет мазнуть по ней губами, а после зубами впиться, чтобы его потом подмяли под себя. — Привет. От тепла рук на своей спине становится совсем хорошо, но старший смотрит вдруг внимательно и спрашивает: — Ты с нами не идешь? — Прости, никак не получается… — Учеба? — кивок. — Ну бля, а с собой взять? — Неа, у нас тест… — врет, краснея. — А вы мне учиться не дадите. Чанбин вздыхает устало, обнимает снова. — Надо нам собраться как в старые добрые на выходных — как насчет этих? — У Криса же экскурсия, нет? — чувствует, как Чанбин за шею легонько прикусывает. — Тогда через неделю. Втроем. — отстраняется, смотрит нечитаемо и в губы чмокает. — А на этой я хочу с тобой. — часы громко тикают, где-то в темном углу кричит джисонов альфа. — Я скучаю по тебе, мелкий… То у тебя завал, то у меня, мы толком не видимся и это не круто… Я хочу приготовить тебе вафли и досмотреть ту историческую дораму… Джисона передергивает. Он старается переключить внимание на что-то, лишь бы не на омегу, который сейчас так мягко пахнет. Он хочет, ужасно хочет прижаться носом к шее, к запястью, по метке поцелуем, вдохнуть полной грудью и сдохнуть тут же. Чанбин все еще обнимает спереди. Сзади накидывается паника, ком в горле — кажется, у Хана сейчас встанет. Он быстро разрывает объятия и говорит, что пора. Чанбин пахнет более интенсивно — смесь недовольства и тревоги. Снова обнимает. — Сонь, я реально не хочу докапываться, но… Ты как вообще? — смотрит осмысленно, прямо в глаза. Знает что-то. Джисон глазами хлопает, выдает себя с потрохами. — Мне просто… Надо как то пережить эту неделю, окей? Чанбин долго думает и наконец кивает, чмокает в нос. Уже на пороге твердо произносит: — На выходных я так просто от тебя не отстану. Дверь закрывается. Диван прогибается под тяжестью мыслей. Джисон рычит, уши прикрывает, пальцами в волосы зарывается, почти вырывая. Злится. Вокруг все давит с ужасной тяжестью. На голову, на грудную клетку, на все. Так тупо. Он старается убедить себя, что не болтается третьим колесом. Он не лишний, не лишний же, чтоб его — но почему-то сам себя таковым делает. Он больше не ведет себя, как их солнышко. Это ужасно, так не должно быть; он просирает все, над чем так долго работал. Надо исправлять, срочно. На следующий день Хенджин зовет пить компот, Джисон соглашается без лишних прелюдий. Выговориться нужно, а они, надеется он, поймут. Криса целует на пороге, а тот гордо провожает взглядом; тревожным немного — Чанбин рассказал, конечно же. — О, подружка! — Сон лениво кивает, не глядя. — Хоть бы в глаза посмотрел. Едва ловит бутылку, которую запускает Хван. На этот раз омеги на скамейке — Уен смеется, громко и заливисто, его иногда затыкают губами. Перед Джисоном они совсем не стесняются. Круто для них, стремно для него. Это не плохо, нет, если омега с омегой, проблема в другом. В нем. Джисон запрокидывает голову и выдыхает дым, толстовка наверняка уже пропахла сигаретами. Чанбин бранить будет. Компот стоит нетронутый, альфа пялится куда-то в закат, авось найдет там ответы. Разговор словно сквозь толщу воды. Опять все мерзкое вылезает наружу, взрывается громкими бомбами прямо над ухом. Джисон вздрагивает. По мере увеличения отвращение к самому себе в груди зарождается это, тает черной горечью на кончике языка, остывает быстро. Холодит. Где-то внутри он понимает — не его это мысли, не его слова, не его правда; это просто очень-очень сложно. Язык гибкий, когда они переходят на сидр. — А у меня, типа, двое истинных… — у Уена глаза размером с губы, вот-вот — сказанет что-то, но Хван под ребра толкает, мол, дай человеку выговориться. — Омега… И альфа. Они такие идеальные вместе, а я в сторонке стою, потому что не ебу ничего… Как вы это делаете? — Что именно, Хани? — Как вы… Как вы себя так открыто ведете, типа… Блять, ну пиздец… — взгляд такой, что вот-вот волосы на голове начнет рвать. — Блина, Хани, ты загоняешься? — Уен уже рядом; он глуповатым казаться может, но зато добрый и преданный. — Чего так?.. — Это тупо, капец… — Если стыдно — вспомни, что у Хенджина коллекция страпонов. — Уен-а! — подскакивает неловко. — Во-первых это фаллопротезы, во-вторых, мы щас не об этом. — Ну, как бы… — мямлит альфа, когда на него две пары глаз. — Как бы об этом… Смешно, как оба в унисон садятся и руки складывают. — Выкладывай. Джисон собирается. В конце концов, они рассказывали ему, как их застукали родители за тест-драйвом новых наручников. — Я… Я то, что ты назвал пиздецом… Типа… — руки раскидывает, смотрите — вот он я. — Я альфа, который хочет лечь под свою омегу, нормально, да? Уен вылетает сразу — у него солнце в глазах, кажется, сейчас с обнимашками и словами поддержки накинется; Хенджин же задумчиво тянет: — Хан, у тебя с твоей омегой уже было? — Джисон вздыхает и смотрит забито. — Поэтому и не было? — Поэтому… Бля, ну стремно… Какой омеге нужен такой пассивный альфа?.. — Твой омега, он- — Чанбин. — Чанбин твой, че — ванильный? — спрашивает Уен. — В плане… Я не знаю… Просто Крис, он такой… — делает какую-то завуалированную хрень с руками; омеги догадываются, что Крис это второй истинный. — Мужик. Альфа… А я?.. — А ты сабмиссив. — отрезает Уен, а у Джисона глаза из орбит. — Шаришь? — Н-ну, да, но что в этом хорошего? — Хан, ну не тупи. — Хенджин пятерней зачесывает челку. — Твой Чанбин какой по характеру? — Он… Он такой… Такой прям ух! — А типа… В постели? — А вот это хрен знает… Мы же еще не это… Ни-ни. Но Крис сказал, что боевой. Как и в жизни. — Часто тебя хвалит? — блондин с Хваном хмурятся. — Ну, типа, хороший говорит, или по волосам гладит? Знаешь, такие способы показать заботу- — Иногда доминирование. — твердо говорит Хенджин. Джисон на вопрос ответить немного боится. — Как бы да… Да, довольно часто хвалит. — Хван с интересом голову наклоняет. — Окей, Хан, финальный вопрос — Чанбин твой открыт к всяким «нетипичным» штукам? — Ну, себя строить не дает… И заботиться, иногда, тоже… — О, а как бы он отнесся к нам? — Уен ластится к Хенджину, как кот довольный. — Да никак? Ровно… Ну, может, сказал бы, что у тебя задница прикольная. — Окей, то есть все эти гендерные старомодные штуки его не тронули, кул. — Фотка есть? Джисон кивает, конечно есть, сотни есть. Хенджин изучает экран телефона, словно в микроскоп смотрит (ну, учитывая чанбинов рост), а потом замудренно мычит и кивает. — Он чист. — Твои навыки профилирования поражают. — бякает альфа. — Не-не, у меня на таких чуйка, плюс опыт. — Таких?.. — Таких, которые нагнуть могут. — Джисон стоит, от камешка не отличить. Уен прыскает в сторонке. — Ну, Сон, соедини точки. Чанбин твой не принцесса на горошине, боевой такой, хвалит часто и бицуха у него, кстати, прикольная. — по спине стучит обнадеживающе. — Тем более вы истинные, а это значит… Ну, вся эта космическая хрень плюс феромоны, совместимость и немного психологии. Вы будете в порядке. Думаешь, Чанбин не способен на доминирование? Джисон — кивающий помидор, ей-богу. — Ну, теоретически… Но захочет ли? — Никто не гарантирует, что он сразу согласится, все-таки довольно пикантная ситуация получается, но подумай логически — он тебя любит? Любит. К стереотипам как относится? Нахуй их. Думаешь — даже не попробует? Ради тебя хоть? — Ради меня… Попробует, наверное, но ты понимаешь… Стремно пиздец. Стоит еще несколько секунд, а после приземляется на скамейку. Слева — Хенджин протягивает банку пива, по правую сторону — Уен, до сего молчащий, плечом легонько толкает. — Я, тип, не слишком умею подбадривать, но, Хани, если ты считаешь себя каким-то неправильным из-за сексуальных предпочтений — чушь все это, рил. — И забудь, что тебе родаки говорили. — Откуда ты?.. Хенджин уныло закуривает, дым сдувает легким ветерком. — Типично же… У меня отец альфу хотел, но вот, блять, единственный ребенок, так еще и омегой уродился. Я у него по струнке ходил, до двенадцати даже не знал, что омега. У Джисона округляются глаза. Мерзко становится настолько, что кулаки сжимаются, хочется кому-то заехать по носу. Запах выдает. — Тише-тише, я в порядке, альфа, не воняй. — У Хенджина опять глаза пропадают в улыбке, он волосы альфе ворошит, а те аж лезут. — Богатырушка. Джисон сдувает челку с глаз и отпивает с банки, кашляет. — Мерзкая хрень… — отпивает еще. — Да мои тоже… Вечно твердили, что я пиздей, а не альфа. В школе омегой дразнили, будто это что-то плохое… Иногда мне кажется, что я, когда мечтаю о таких штуках с Чанбином, лишь подтверждаю то, что все про меня говорили… — Пиздешь. Ты берешь все это токсичное говно и превращаешь его в классную штуку. Главное, что партнер хороший и вы друг другу доверяете, все остальное — в прошлом… Ну, если только ты сам не токсичен. — Например? — Ну… — хенджинов запах отдается печалью. — Иногда я намеренно прошу партнеров называть меня альфой… Знаешь, бывают дни, когда тебя все триггерит и ты психуешь? Вот так и у меня… Все говно из детства. — Однажды он меня попросил. — Уен говорит непривычно тихо. — И потом ты устроил мне тираду про любовь к себе и прочую хрень… Так тогда и не потрахались. Но тема такая, Хан — мы с Уеном даже не встречаемся, а он все равно не оттолкнул. Так что не боись и поговори с Чанбином, все будет кул. Под крики резвящихся рядом детей и лай собак Джисон завороженно смотрит в одну точку, куда-то в закат, красивый такой, Чанбина напоминает. Рядом Хенджин устало пристраивает голову на плечо (от него пахнет смородиной), Уен трещит про свое любимое пиво и какими чипсами его лучше заедать, смеется, заражая смехом Джисона. Может, это сидр, а может — сейчас действительно хорошо. И они хорошие — Хенджин с Уеном; такое странное чувство, будто он знает их лет пять. Думать не хочется и усложнять все лишний раз. Поговорит с Чанбином, объяснит все, да, он же любит — не откажется. — Вот вы тут рассказываете про детские травмы, и я подумал… — Что, Уена? — Что у меня все норм, я просто очень люблю омег и их задницы… Жаль, что ты такой плоский. Сон еле-еле удерживает Хвана, чтобы тот на ржущего Уена не налетел, тот еще цепляет ногой банку и все — рип пиво. Хенджин ржет — «так тебе и надо, жаба», на него дуются, а Джисон лепечет, что купит им хоть водку и самый дорогой шоколад, как-никак — помогли голову из задницы вытащить и чуточку храбрее стать. — Нахер водку — верните мне пиво!