Гексоген

Дешево стоит чужая боль. Ночью героин, утром гексоген. Скоро на таймере вспыхнет ноль, И покроет всё серый пепел-тлен… Ария — Химера       На Армейские склады я вызвался сам, никто меня не гнал, и винить теперь некого, кроме себя. Мне ничего больше не было нужно после того, как я впервые пустил по вене героин. Это было не так давно. Но сейчас меня уже зовут этим именем. Не то чтобы меня задевало осуждение. Оно и было чисто формальным. Свобода. Никто не осудит тебя всерьез. Но сидеть и ни черта не делать среди Зоны, полной интересного и опасного, просто скучно. Главная веселуха сейчас была на Армейских складах — передовая войны с Долгом. Я не из тех, кто боится смерти, перестал бояться её еще до Зоны. После пары бэд-трипов я понял, что есть вещи страшнее смерти. Такие же и те, кто в данный момент находятся рядом со мной на позиции. Я слышу отрывистые приказы командира долговцев. У меня быстро бьется сердце, и в шлеме тяжело дышать.       Между нами около двухсот метров — приличное расстояние. Зачастую в Зоне ведутся более ближние бои. Перестрелка как перестрелка, обычное напряжение, прицел, выстрел, укрытие, смена позиции, прицел, выстрел, укрытие. Три минуты боя. Волчий вой. Я предупрежден заранее, хотя еще не видел этого героя. Мы падаем в укрытия. Оглушительный взрыв. Крики с позиций врага, выстрелы, еще один взрыв — в два раза тише. Несколько минут тишины, только шумит в ушах, и еще тяжело стучит сердце. У нас оживают рации, и первым из них вырывается хриплый смех.       — Поднимайтесь, готово. Кто не брезгливый, разбирайте боеприпас.       Я не слишком брезгливый, но смотреть на то, что там сделали эти взрывы с целым отрядом — не хочется. Там, над холмом, поднимается в небо большое облако темного дыма. Пофигисты уже идут туда, я почему-то пошел за ними, хотя мне этого не хотелось. Но бой вышел слишком коротким. Я не успел даже устать, хотя попал в него сразу после ходки из Темной Долины.       Он вышел из дыма в зеленой пятнистой броне, тяжело ступая под двумя нагруженными рюкзаками. И пересеклись мы на середине пустыря, разделяющего позиции. Он бросил рюкзаки на землю, в них что-то металлически перезвякнуло. В недозастегнутой молнии я увидел зеленое гладкое брюхо гранаты, и меня передернуло. Так бросать взрывоопасные вещи…       — Дотащишь сам? Тут кило под шестьдесят.       Он снял с головы шлем. У него смуглая кожа, прищуренные темные глаза, густые брови и короткие каштановые волосы. На вид лет сорок, но седины еще совсем нет, может, и меньше. Выглядит аккуратно, даже гладко выбрит, но что-то у меня от него какое-то сумбурное ощущение хаоса. Может, от его горящих глаз и напряженных до морщин в щеках губ. Я тоже ради приличия поднял забрало.       — О, ты новенький? — немного удивился он. — Вовремя. Пойдем, посмотришь, что я с ними сделал.       Он широко улыбнулся, показывая белые зубы с парой сколов, и пошел обратно, бросив шлем на траву. Я последовал за ним.       — Я Героин. Из Темной Долины. Пришел прямо перед боем.       — Героин? — он резко развернулся, ударившись носом о забрало моего шлема.       Его глаза впились в меня как раскаленные гвозди. От него пахнет порохом и дымом, и что-то в его выражении лица есть неадекватное, несмотря на спокойный голос.       — Да. — Ответил я и сказал, опережая вопросы: — Есть. Но за так не отдам.       — Посмотрим, — пробормотал он, продолжая прожигать меня глазами.       — Это угроза?       — Боже упаси, — он усмехнулся, отвернулся и пошел дальше. — Я не понимаю смысла угроз. Я за прямые действия.       «Еще лучше» — подумал я, продолжая идти без особой охоты. Всё это задымленное побоище наводило ужас и омерзение. Тела, ошметки, обрывки, трава мажет ботинки кровью, воняет паленым мясом. Мы бродим, как падальщики, переступая через конечности и органы, подбирая оружие, аптечки и подсумки. От дыма и отвращения слезятся глаза. Этот ненормальный тихо посмеивается и довольно говорит: «Отлично рвануло, просто отлично»; «Будут знать, бляди, шавки борзые»; «Как разнесло красиво, не соберешь, где чье»; «Как я их, а? Теперь знают, кто здесь сила». Я не знал его погоняла и всё время пытался придумать, как бы его могли звать. Но ничего, кроме Психа и Маньяка мне в голову не приходило. Не знаю, почему, но страх прошел, и всё это начало казаться мне забавным. Видимо, сработало что-то вроде защитной реакции на этот кромешный пиздец.       Собрав все полезные вещи, мы перенесли их к своему лагерю на старом хуторе. Я не успел еще даже сесть и спокойно раскурить сигарету: спички никак не хотели гореть, наверно, отсырели. Ко мне подошел этот маньяк и протянул зажигалку. На вид она была древняя, корпус ржавый, с какой-то гравировкой вроде орла, но механизм стоит свежий, современный. Пока мы курили, я наконец узнал, что зовут его Гексоген. Сам он не представился, я услышал, как к нему обратились. Наблюдая за отрядом, я понял, что он здесь вроде командира, во всяком случае ему часто задавали вопросы, он отвечал, как и за стратегию ведения боев. Я догадывался, почему он сейчас огрызается на всех и не отходит от меня, и попытался сам свалить, пока его снова отвлекли.       — Стоять! — рявкнул он и схватил меня за капюшон.       — Оборзел? — я вывернулся из его хватки и шагнул назад. — Руки не распускай. Я тебе не пацан-отмычка.       — Ну прости, великий боец Свободы за права героина. — Он всплеснул руками. — Короче, дай.       — Штука.       Он засмеялся и двинулся ко мне, я на всякий случай назад.       — Меня не интересует, сколько ты стоишь, дай мне дозу.       — Я не буду повторять два раза.       Я остановился и положил руку на кобуру с пистолетом. Конечно, стрелять не буду, я же не псих, да и в качестве предупреждения это глупо, потому что он понимает, что я не стану стрелять. А может, и не понимает… Он мгновенно выхватил свой пистолет и выстрелил мимо моей головы, настолько близко, что я виском ощутил движение воздуха и на несколько секунд оглох. Позади меня кто-то обматерил его. Я, молча ахуевая, смотрел на дуло пистолета, сместившееся чуть в сторону прямо мне в лоб.       — Как думаешь, я дам тебе штуку за одну дозу, или дам тебе одну пулю за все?       Мимо ходили остальные, косились на нас, кто равнодушно, кто с насмешкой. Я смотрел на Гексогена и понимал, что если и не убьет, то наверняка покалечит. А может быть и правда убьет. Ему же на всё плевать. Он же маньяк. И я сдался, просто потому что не был к этому готов и не успел сообразить, что делать. В следующий раз, конечно, подобного уже не допущу. Он взял коробок, обмотанный изолентой, широко улыбнулся, подмигнул мне и скрылся в своем фургоне. Побродив растерянно по лагерю, я уже почти решил просто взять и вернуться на базу. Но вспомнил ту безысходную скуку и раздумал. Ничего, я его поставлю на место. Пусть только сунется еще, даже торговаться не стану, сломаю ему что-нибудь. Нет, даже ждать не буду, пока сунется. Вот сейчас пойду и сломаю. Зачем оставлять недопонимая и обиды на потом?       — Гексоген! — заорали с дороги. — Мать его, подкрепление! Где этот чертов псих?! Они уже близко! Полная боевая готовность, всем быстро найти позиции!       Вот же блять. Я застыл, но тут же взял себя в руки, опустил забрало и пошел к тому, кто явно озирался в поисках напарника. Он указал мне на ветхий дом, от крыши которого остались только балки с несколькими листами покрытия. Мы взобрались туда, но сосредоточиться на ходе боя у меня никак не выходило. Я видел его. Он быстро бежал, закладывая широкий крюк, к тылу противника. Чтоб его там пристрелили. Возможно, так и будет. Долговцы не стоят на месте, перемещаются по укрытиям, на них хорошая броня, я никак не мог никого пристрелить, пока они не оказались достаточно близко. И тут впереди рвануло. Черт знает, как ему удаются такие взрывы, это точно не граната, это уже мина, причем довольно убойная. И как он сам при этом остается цел? Профессиональный специалист, если я его убью, мне тоже не жить.       После взрыва, долговцы, уже оказавшиеся у нашего лагеря, резко потеряли запал и растерянно оглядывались на дымную тучу, оставшуюся от командования. Мой напарник что-то пробормотал, опустив автомат, но команды о пленных никто не давал, да и долгари снова начали постреливать, и я быстро, одного за другим, вместе с остальными дострелял тех, кого видел со своего места. Издалека еще раздавалась стрельба, и несколько наших отправились туда, на подмогу Гексогену. Я спустился, мы обыскали трупы и оттащили подальше от лагеря, пока не набежали мутанты.       Настроения никакого, еще и отходняк начался, так что самое время закинуться и себе. Пока я проворачивал все эти одновременно мерзкие и приятные манипуляции, отряд успел добить врага и притащить их вещи. Гексоген тоже вернулся, я слышал его смех, ну да, ему-то уже хорошо, если успел перед боем. И мне сейчас будет хорошо. Колоться я не люблю, в этом что-то такое есть неприятно больничное и презрительно наркоманское. Поэтому я стараюсь просто не думать, что делаю. А потом торкает в груди и разливается по телу. Спустя несколько минут мне становится похуй на всё. Я непроизвольно улыбаюсь и радуюсь тому, что счастье есть. А еще больше его будет, когда я разобью ебало этому выблядку. Да, не смотря на свою эйфорию, я об этом не забыл. Раз двадцать передумал, как буду это делать.       Выхожу из дома и с удивлением замечаю, что уже вечер. Я просидел там час или два, и ничего не заметил. Такое бывает. Время перестает существовать для меня. Я иду, и мне легко, но я чувствую, знаю свою силу. Сейчас узнает и он. Гексоген стоял у своего фургона и курил, с задумчивой улыбкой созерцая переливающийся в «карусели» под деревом артефакт. Он посмотрел на меня, и глаза его были темно-желтыми, зрачки как точки. Я понял — не врежу сейчас, больше не успею. И врезал ему с размаху в челюсть боковым. Успел, но он устоял и даже сигареты не выронил. Прикрыл глаза, сжал разбитые губы, вздохнул, сплюнул кровь, затянулся и снова нагло посмотрел на меня.       — Детка пришла мстить за отобранную конфетку?       — Завались. Я тебя предупреждаю, еще раз такое повторишь, и я тебя грохну. Мне похуй, что со мной будет, ты понял?       — Мать моя анархия… Как же страшно, — продолжал паясничать он. При этом голос у него был мягкий и душевный. Ну да, он тоже…       — Я предупредил.       — А что, если мне поебать на твои предупреждения?       Я достал пистолет, сунув ему в лицо, сдвинул предохранитель и взвел курок. Он спокойно затянулся и улыбнулся, выдохнул дым.       — Знаешь, почему я тебя не боюсь?       — Потому что ты ебаный псих.       — Потому что ты пиздабол. И кишка у тебя тонка.       — Хочешь проверить?       Он подался вперед и взял в рот дуло моего пистолета, так обхватив его губами, что я мало того, что просто охуел, так еще и не смог отстраниться от ассоциаций. Две секунды, а может и не две — время сломалось, слишком быстрое движение, боль в руке, пистолет в траве. Руки в захвате за спиной, его дыхание у меня на затылке, а у лба концентрируется жар. С запоздалым ужасом понимаю, что до раскаленного окурка всего сантиметр, и уже настолько обжигает, а если он его сейчас прижмет, а он может…       — Не дергайся, если не хочешь горящую звезду во лбу, как у Царевны Лебедь. Давай, иди. Я тебе покажу, сука, перед кем ты выкобеливаться вздумал.       Он прорычал это мне в шею, и я почувствовал, как по телу побежали мурашки. Я бы мог, наверное, отреагировать адекватно, но почувствовал очередную волну кайфа и не смог ему даже слова сказать поперек. Он толкнул меня вперед, в свой фургон, подсек ноги и бросил на кровать, тут же захлопнул дверь и защелкнул замок. Я развернулся и вскочил, но получил оглушающую пощечину и повалился обратно на койку. У меня в голове и в теле всё перемешалось, легкость и тяжесть, боль и кайф, злоба и радость, трезвость и пьяность, ненависть и желание. Он прижал меня сверху, я пытался вырваться, но он сжал мои ладони, пальцы между пальцами, до боли, до хруста в костях. И впился в губы, я почувствовал его кровь, а потом она смешалась с моей, когда он зубами сдирал кожу с моих губ, а я задыхался и непроизвольно выл от боли, не слыша собственного голоса за шумом и пульсом. Шершаво трутся друг о друга бронепластины комбезов на груди. Я пытался сдвинуть ноги, но он не позволял, и я чувствовал себя растерзанным и разбитым вдребезги, умоляя его прекратить, угрожая, ругаясь… Едва не плача от безысходности, слыша его тихий издевательский смех, через секунду фиксируя прикосновение влажных губ к чувствительной шее, захлебываясь в приливе жара, жажды и дрожи, речь обрывается в стоны.       Он переводит дыхание, смотрит мне в глаза, в полумраке почти ничего не разглядеть, я не успеваю прийти в себя, он снова целует меня, почти что нежно, но рваные губы сгорают в боли, языки смешивают кровь и слюну, и я чувствую, что через всё свое отторжение и ненависть непроизвольно сливаюсь с ним, не понимая толком, что происходит, но этого я больше никогда не смогу забыть, не смогу перестать чувствовать его… Я должен его остановить… Но вдруг понимаю, что его руки уже на моем теле, под одеждой, прямо на коже, это пугает и заводит. Хотя я и так уже взведен, как мой пистолет, валяющийся сейчас там, в холодной мокрой траве, в сумерках, пока кто-нибудь его не подберет, и он окажется во власти чужих рук, как я сейчас. Боже, куда меня уносит, и как это остановить…       Он стащил с меня одежду, и только тогда, ощутив холод, я резко пришел в себя и шарахнулся от него, толком не видя его в темноте, наблюдая только перетекающие движения. Он снимает с себя экипировку. У меня так бьется сердце, что это немного пугает. Я не знаю, что делать, я не смогу сбежать, я даже не вижу в темноте своей одежды, а дверь заперта. Здесь пахнет порохом и химией. Отчаянно шарю руками по сторонам, и вдруг обжигаюсь ледяным металлом. Пистолет. На прикроватной тумбочке его пистолет. Выпускаю магазин — тяжелый, полный, щелчком загоняю внутрь, предохранитель, курок. Руки дрожат просто немыслимо. Он застыл уже обнаженным, усмехнулся.       — Слушай, мы уже оба поняли, что «вооружен и особо опасен» — это не про тебя. Брось игрушку и не буди во мне зверя. Ты же хочешь выйти отсюда?       — Я хочу выйти отсюда сейчас.       — Сейчас ты не выйдешь, даже если убьешь меня.       — Я найду ключ.       — Не найдешь.       — Могу прострелить замок.       — Прострели, я посмотрю на это. Пуля отрикошетит. Хор-роший выйдет фейерверк. Знаешь, сколько здесь взрывчатки?       Меня затопило отчаяние. И ведь это не угроза, он же прав, сукин сын, не бравада. Я попытался сообразить, что делать, как поступить. Он снова воспользовался моим секундным замешательством, выхватил пистолет, схватил меня за руку и швырнул в сторону, заставив вскочить с кровати. Я уже сжал кулак, чтобы развернуться и врезать, но он перехватил меня под ребрами, прижимая к себе, я задом почувствовал его стоящий член, и мне стало совсем не смешно. Мой замах локтем так и застыл в воздухе, оборванный неожиданным выстрелом прямо над головой, в ушах лопнуло и зазвенело до головокружения. Дуло пистолета уперлось в плечо.       — Следующий пробьет тебе одну руку. — Донесся до меня голос Гексогена как будто сквозь вату. — Еще один другую. Еще два — обе ноги. Ты никуда от меня не денешься, идиот. Я тебя предупреждал, что не нужно набивать цену.       — Да понял я, блять, отпусти. Отдам тебе всё, что есть. Еще две дозы.       — Мне не нужны твои дозы.       — Отпусти. Я же тебя убью. Я же убью тебя, как только выйду.       — Посмотрим, кто кого убьет первым.       Холодный металл пистолета прижался к шее, потянулся вниз по спине, вместе с волной сбегающих мурашек. Чертов героин в крови, в мозгу, везде, мне страшно, но из-за него даже это кажется таким приятным. Я всё еще дергаюсь и пытаюсь вырваться, когда пистолет скользит между ягодицами и упирается в очко.       — В тебя войдет либо Токарев, либо я. Выбирай. Будешь брыкаться, и мы побалуемся тобой оба.       Я замер, моё напряжение дошло уже до боли. Надо же было так вляпаться… Я уже пожалел, что связался с ним, сразу же ясно было, что неадекватный. Но, черт, его рука ослабляет хватку, горячая ладонь спускается ниже, сглаживая окаменевшие мышцы волной тепла. А потом крепко и уверенно сжимает мой член, по нервам разбегается волнующий зуд, я задыхаюсь от неожиданной эйфории, еще слабой, начальной, томительной, но уже такой сильной, непроизвольно запрокидываю голову. Он целует мою шею, плечо, бросает пистолет, вжимаясь в зад своим членом. Одной рукой двигает по моему, другой проводит снизу вверх, от бедра по ребрам, по груди, обводя мой невольный изгиб, сжимает шею.       Потом его пальцы мнут мои губы, ныряют в рот, прижимая язык, металлические на вкус. Он водит пальцами во рту и рукой по члену, и меня забивает кайф, мне хочется быстрее, мне уже нравится его тело, его напряженные мышцы, которые я чувствую спиной, когда прижимаюсь к нему. Слюна стекает и капает на грудь, он освобождает мой рот, прекращает движения рукой, плотно и горячо сжимая у основания, я выдыхаю стон, борясь с желанием просить его продолжить. И тут он вставляет в меня свои мокрые пальцы, я не успеваю отреагировать, как они сменяются членом, разрывая болью кольцо сжатых мышц. Его это не останавливает, он перехватывает мои руки, которыми я снова пытаюсь отбиться, прижимает другой рукой живот, короткими рывками проникая глубже. Потом перегибает меня через спинку кровати, в которую я больно упираюсь членом, и начинает двигаться, сдавливая мои бедра. Боль от его движений затмевает всё, даже рассудок, даже кайф, я хрипло вою и ненавижу весь мир вокруг, комкая простынь и шершавое покрывало, упираясь в них лбом, зажмурившись, и всё равно роняя слезы.       Я не знаю, сколько времени это длилось, оно то растягивалось, то сжималось, но теперь мне было больнее от спинки, врезающейся в живот. Подняться он мне не давал, прижимал рукой затылок, я почти задохнулся. Сил на сопротивление и напряжение уже не осталось, почему-то мне начало казаться, что ничего такого уж страшного не происходит, и где-то глубоко, сквозь боль, усталость и отвращение, он задевал во мне что-то такое, от чего я вздрагивал, хватал ртом воздух и ждал следующего толчка, чтобы снова это почувствовать. Наконец он перестал вжимать меня мордой в кровать, протянул ногтями по спине, выдыхая, и вышел, кончил себе в руку. От неожиданного и сильного облегчения я почувствовал, что сам сейчас кончу, едва успел сжать руками свой член. Он схватил влажной рукой меня за горло и заставил выпрямиться, я снова задохнулся от боли, он прижал меня к себе, сжимая мою челюсть, второй рукой вплетаясь пальцами в мои мокрые пальцы, вязкие капли падали с них на пол.       — Так будет каждый раз, когда ты мне откажешь или попытаешься убить. — Прошептал он мне на ухо. — Понимаешь, что говорю?       Я судорожно кивнул.       — Но можешь не пытаться, можешь прийти и попросить сам, я тебе не откажу.       — Чтоб ты сдох, мразь… — прохрипел я. — Чтоб тебя все черти драли, с кровососами, химерами и долгарями в придачу…       — Тихо, — он зажал мне рот. — Я же сейчас передумаю и попрошу Токарева продолжить. Хочешь?       Я мотнул головой. Он выпустил меня как-то нехотя, обведя руками тело напоследок, и я едва не упал, вцепился руками в спинку кровати, ноги подкашивались, всё состояло из пульсирующей боли.       — Тогда одевайся и проваливай.       Он щелкнул включателем где-то вверху, и тьма почти рассеялась. Только у меня перед глазами еще расплывались черные пятна. Я старался ничего не замечать и ни о чем не думать, но непроизвольно фиксировал пятна моей крови из рваных губ на измятой простыни; мои дико дрожащие руки, перепачканные спермой; гранаты и части гранат, разбросанные на полу; коробки, пыль, застывшие брызги на мебели и древнем гнилом линолеуме; наша одежда и экипировка вперемешку, которую я поспешно хватаю, с трудом определяя, где мое, где его. Закатившиеся в щели и углы патроны. Одевшись, я обернулся и посмотрел на Гексогена. Он сидел на кровати, опершись о стену спиной, курил и внимательно наблюдал за мной. У меня было такое чувство, что меня сейчас разорвет изнутри от ненависти. Но пока что разрывало только от боли. Он бросил мне ключ, я с трудом открыл замок, пальцы не слушались, не глядя швырнул ключ назад, вышел и захлопнул за собой дверь.       Ноги не держали, и я упал на колени, впился пальцами в холодную землю. Было уже совсем темно, кругом мелькали яркие налобные фонари, под ними оскалы. Видя меня, они смеялись и матерились. Я ощутил, как немеет сердце, остывает ком раскаленной ярости, и медленно, но верно, мне становится похуй. Мой пистолет валялся тут же, в траве, я взял его и сжал до боли в пальцах. Встал через силу и через боль. Оскалился в ответ этим подонкам и сплюнул вкус крови и слёз в траву.