Общая черта — одержимость

      «Сто десять», — считает в уме, держа высеченную пятую балетную позицию, вывернув ноги и подняв руки над головой, изящно расставив пальцы, как у пластмассовой куклы. Вся его поза была тонкой, напряженной, словно игла, он выпрямился и стоял без колебаний и дрожи.       «Сто пятнадцать», — продолжает считать. Его футболка мокрая от пота, по виску скатывается и щекочет ещё одна капля. Лицо онемевшее, руки саднят.       «Сто двадцать», — шорох носков по полу. Опускает руки с той же нежной манерой, приподнимает, будто держит девушку за талию, ступни расставляет в линию.       «Один», — улыбка не сходит с его лица.       «Два», — продолжает монотонный счёт.       Сегодняшняя ночь навевает воспоминания, пускай Питер и занялся этим для того, чтобы отключить мысли.       Наташа называла эту тренировку жестокой, но эффективной. Снайперы, чтобы доказать свою профпригодность, оставались на точке на сутки, не выдавая себя, они замирали в укрытии, невыносимая жара, зуд, усталость или голод не учитывались. Ходили в туалет под себя, дышали в траву и ждали. Выжидали.       В мире убийц и шпионов терпение высекалось плетью. Кожа настолько дубела от постоянных ударов, что нейроны воспринимали боль как норму и переставали доносить импульсы в мозг.       «— Это тренировка терпения, смиренности, выдержки, упорства, — она ходила вокруг него, смотря на его дрожащее лицо в улыбке, — хладнокровности. Нет жалости ни к себе, ни к другому.»       Питер тогда дрожал, его пальцы ходили ходуном, но тот упрямо держался прямо. Рубашка, как и тогда была мокрой, а лицо бледным.       «— Двадцать, — считает, смотря на него с улыбкой, она поправляет его руку, которая сползла вниз, — держись, ещё даже не половина.       — Больно, — шепчет.       — Терпи, — она растирает его руку, когда он держит её в воздухе.       — Т-терплю, — вымученно выдыхает.       — Тридцать, — продолжает. — Раньше я ненавидела её. Но потом смирилась, Питер.       Продолжает ходить вокруг него.       — И потом поняла, что есть то, что нужно принять как данность, — она останавливается. — Пятьдесят.       — Что? — Наташа понимает, что разговорами она отвлекает его от боли задубелых мышц.       — Наша работа, — смотрит ему в лицо, — не должна приносить нам лишних мыслей.       — «Лишних»? Это каких? — эта ситуация произошла после того, как Паркер понял, что Наташа размеренно пыталась втолкнуть ему идею того, что жизни меньшинства не важны, если пострадает большинство. Питер попытался бы спасти всех.       — Твои собственные переживания и есть твои враги, — но сейчас её слова оказались как нельзя полезны, и парень кивает с вымученной улыбкой.       Паркер изводил себя по мелочи, а когда заходил в мыслях туда, куда просил себя перестать, то не мог есть и давился утренней кашей после бессонной ночи. Судный день тогда был близок. Наташа уже была покрашена в блонд и отрезала каре.       — Ты — свой собственный враг, — ходит вокруг него, словно маятник. — Борись с собой, подчини.       Она вновь придерживает руки Паркера, чтобы они не упали, ведь тот дрожит уже слишком заметно.       — А-а... — выдыхает от того, что стало не так сильно больно, и её поддержка принесла облегчение, что пульсировало сладкой ватой в теле.       — Терпи, — шепчет он себе сам её устами. — Это нормально. Вдох-выдох. Отпускаю.       И руки Паркера вновь оказались словно многотонными колодами.       — Сто двадцать. Меняй, — стук обуви. Позиция номер два.       Руки и ноги развел в позе морской звезды. Скрип зубов и дрожащая бровь. Терпит, сдерживает скулёж.       Наташа смотрит на него с гордостью.»       Романофф делает фатальную ошибку — создаёт из Питера собственное отражение в балетной студии, где остальные девочки, не проходя отбор, исчезали. Шкафчики в раздевалке оказывались пустыми, запах краски в коридорах вместо галдежа и шороха плиссированных юбок.       Чувства маленькой себя обесценила, поверила учителям, думает, что она была слишком эмоциональной, думает, что Питер совсем не такой, ведь тот не плачет от боли, как она тогда, а смиренно терпит, наоборот, разжигаясь ещё сильнее. Думает, что ему можно показать, что находится за засовом, за кулисами, провести в чулан, показать собственные неразрушимые строительные леса.       Она совершила большой просчёт, не подумав, что Питер совершенно другой ребенок. И большая их разница в таком возрасте — она ненавидела своих педагогов, когда Паркер до замирания сердца жаждал их внимания и скрывал собственную слабость.       Ему было так же нельзя, ведь этот ребенок намного ранимее и невиннее. Он с жадностью вырывал внимание у собственных палачей, хотел их же и превзойти.       Да, она научила его всему тому, что ненавидела и боялась, тому, что сделало её непобедимой. То, что её убило — была она сама.       Но какой ценой?       «Терпи, Питер», — её шепот на ухо со спины. «Всё будет хорошо». И он верил.       Верит спустя несколько лет, как перестал плакать об её смерти. В принципе, как перестал плакать.       Слез больше не было. Были только мысли — лишние, навязчивые, с которыми он вёл бесконечную войну. Они отказывались признавать поражение, каждый раз поднимаясь после нокаута, снова и снова. Он больше не ребёнок. Давно. И снова звучал гонг, и начинался отсчёт: сто двадцать секунд.       Меняет позицию. Теперь руки не дрожат, улыбку держит с сухими безликими глазами. Четкие выверенные движения.       Не занимался этим «отсчетом» в этом чуждом мире, ведь не хотел вспоминать её. Но во снах пришла и очередной раз его утешила улыбкой со стеклянными глазами. Они в зеркалах после таких тренировок выглядели абсолютно одинаковыми, и Питер сам начал замечать, что стал терять свой эмоциональный флёр — уставал. Может, это тогда было ему нужно? Тот, кто заставит думать, что мысли — это просто клёщ, что вцепился, и его нужно вырвать, задушить, терпеливо игнорировать, поверить, что это мешающий писк, а не шепот совести.       Прозвенел будильник. Паркер опускает руки и смотрит на ночную темноту вдалеке, и улыбка на его лице расслабляется — он не трёт лицо руками. Наташа добилась, чего хотела, и усугубила его взаимоотношения с болью. В теле всё отчетливее ощущалась её сладостная пульсация, и он замирал, когда боль прокатывалась по телу мягким мазком, чтобы этот мазок не ускользнул. Поднимает забитые руки наверх и опускается вниз, хватая свои пальцы ног, растягиваясь, достает носом до коленных чашечек.       Это был самый настоящий мазохизм. Но в этом извращённом ритуале был свой смысл — он учился находить хорошее в плохом, даже если это «хорошее» было лишь горькой солью преодолённой боли. Он сознательно усугублял своё состояние. Ещё раньше он ловил себя на странном, нездоровом ощущении — едва уловимом приятном послевкусии, которое оставалось после раны, натёртой мозоли или ожога.       Он прекрасно терпит боль и принимает послевкусие с радостью, и это тело переняло извращенные повадки, теперь уже с уроком, что это не то, что следует избегать. По телу прокатывается жаркая, тусклая волна, и Паркер дёргается, стряхивая с себя эту патоку, возвращаясь в теперешний мир, в здесь и сейчас.       Будильник всё ещё пищит — выключает его. Перед заданием решил помедитировать, чтобы отключить в себе лишнее — чувства, эмоции, скорбь и настроиться на рабочий лад. Звонкая тишина, закрыл окно, ведь проветривал комнату. Яркие желтые занавески покачнулись от его движения руки к пластмассовой ручке. Купил их, не забыв о мысленной пометке — украсить пустующий дом, сделать его хоть немного живым.       Прошло три месяца после последней встречи со Старком. За это время успел выполнить несколько проектов, вспомнил, что ему исполнилось двадцать один спустя две недели после десятого августа. И он по меркам соединённых штатов стал совершеннолетним.       Теперь у него появилось полное право покупать и употреблять алкоголь, хранить дома оружие, каннабис, арендовать автомобиль и ставить ставки в казино. Потрясающие новые возможности! Но он ими так и не пользовался, естественно.       Тони действительно прислал договор на подписание на почту и больше с ним не связывался. Мониторя новости о миллиардере или о Железном человеке, ничего серьезного не было выпущено, так что Питер вычеркнул его из головы.       В «Горизонте» не появлялся уже давненько, был занят заданием от Щ.И.Т.а.       Фьюри был напряжен, ведь закручивалась какая-то непонятная схема с исчезновением агентов, которые так и не выходили на связь, когда пытались проникнуть глубже в дело. Сначала никто ничего не подозревал. По всему миру происходили «идеальные» ограбления музеев и частных коллекций, что не являлось чем-то удивительным. Картины, скульптуры, древние артефакты и украшения просто исчезают и не появляются на черных рынках. Можно подумать, что они были украдены специально для частной коллекции — такие заказы и происходят для подобных целей.       Но следом начали исчезать люди. Не просто агенты, а кураторы, оценщики, реставраторы. Люди, знавшие слишком много о мире искусства и задававшие неудобные вопросы. Они пропадали бесследно, а их места занимали другие — такие же компетентные, но с идеально чистой биографией. Фьюри не верил в совпадения, ведь это был системный захват инфраструктуры арт-мира, как раковая опухоль, которая замещает здоровые клетки своими.       Ник сразу дал понять Питеру: перед ними — сложная, многоходовая, финансовая операция, классическая схема отмывания денег, доведённая до такой степени утончённости, что сама могла бы претендовать на место в музее.       Сначала исчезал сам предмет. Картина, скульптура, реликвия — неважно. Подрядчики забирали шедевр из музея или частной коллекции. Ценилась не только рыночная стоимость, но и имя прежнего владельца. Чем громче было место кражи, тем выше становился потенциал вещи. Известное происхождение делало объект токсичным для прямой продажи — и именно поэтому таким ценным для следующего этапа.       А затем начиналась самая тонкая работа. Украденное произведение нельзя было просто вынести на рынок — его нужно было переписать. Не физически, а на бумаге. Предмету создавали новую биографию: поддельный, но безупречно выстроенный провенанс.       Коррумпированные или заменённые эксперты подтверждали, что работа якобы десятилетиями находилась в частной коллекции — в Швейцарии, Аргентине, где угодно, лишь бы подальше от места реальной кражи. Появлялись старые счета, архивные фотографии, упоминания в каталогах, аккуратно «вставленные» в нужные годы. Те специалисты, которые отказывались участвовать в этом спектакле, исчезали — одни физически, другие профессионально. Их места занимали подставные люди, готовые поддерживать легенду столько, сколько потребуется.       Когда у произведения появлялась новая, кристально чистая история, наступал момент «очищения». Шедевр выставляли не на публичные торги, а на закрытый аукцион — для своих. Там не было случайных покупателей и лишних глаз. Лот формально продавала одна офшорная структура, а покупала другая — или же влиятельный коллекционер, заранее понимающий правила игры. Цена взлетала до абсурдных высот: десятки миллионов долларов.       И именно здесь происходило главное превращение. Деньги, которыми оплачивалась покупка, изначально были грязными — доходы от оружия, наркотиков, хищений. Но, пройдя через аукционный дом, через его комиссию, контракты и отчёты, они выходили с другой стороны уже «чистыми». Теперь это был законный доход от продажи произведения искусства на престижных торгах. С такими деньгами можно было идти в банк, инвестировать, финансировать кампании, строить небоскрёбы и покупать влияние — без риска задать лишний вопрос.       Само произведение искусства при этом редко уходило далеко. Чаще всего оно возвращалось в хранилища — уже не как украденный объект, а как легальный, задокументированный актив. Его можно было использовать как залог, перепродать через несколько лет или снова запустить в оборот, чтобы «очистить» новую порцию средств. Система замыкалась, превращаясь в вечный двигатель, где каждая кража подпитывала следующую.       Проще говоря: подрядчик получает картину, вазу, статую, украшение или его части — неважно, каким путём. Купил, нашёл, украл, вывез из-под носа у музея. Дальше физический объект почти перестаёт иметь значение. Главное — бумаги. Пишут, что вещь десятилетиями хранилась в частной коллекции, приписывают ей авторство или подтверждают подлинность через «нужных» экспертов. Добавляют пару старых фотографий, фальшивые счета, упоминание в забытом каталоге — и у предмета появляется новая жизнь.       Выгода покупателя в том, что он на самом деле покупает не картину — он покупает объяснение происхождения своих денег. Заплатив на аукционе огромную сумму, он превращает грязный капитал в респектабельный расход: теперь это не взятки, не контрабанда и не криминал, а «инвестиция в искусство». Деньги выходят из тени с чеком, договором и печатью аукционного дома — тем самым алиби, которое принимают банки, аудиторы и государство. Дальше предмет работает на него. Картина или ваза становится легальным активом, который можно показать в декларации, заложить под кредит, перепродать позже или подарить фонду — снова с бумагами и выгодой. Даже если вещь через какое-то время «потеряется» или вернётся к прежним владельцам, у покупателя уже есть главное: история, в которой его деньги выглядят чистыми, а он сам — не преступником, а коллекционером с хорошим вкусом.       В итоге картина или ваза становится не произведением искусства, а инструментом. Машиной, которая превращает кражу и преступление в респектабельную строку финансового отчёта. И чем дороже лот — тем чище выглядят деньги.       А тот украденный предмет с музея так и не выплывет наружу в СМИ — его уже продали под видом другой ценности.       Фьюри не давал конкретных имён. Он дал Питеру три дела, три «грифа» — досье на пропавшие предметы и фотографию.       Фотографию мужчины средних лет в элегантном костюме, выходящего из здания музея «Метрополитен». Лицо было знакомо любому, кто следил за миром искусства из первых рядов. Арчибальд Фрости. Ведущий аукционист престижного дома «Кларион энд Прайс», известный своим безупречным вкусом, харизмой и умением выжать из богатых клиентов последнюю копейку за вожделенный лот. Он вёл все самые резонансные торги сезона. И, по мнению Фьюри, он был тем самым человеком, который «очищал» ворованные шедевры, превращая их в легальные активы.       Три из пяти пропавших картин проходили через его руки за год до кражи. Он их оценивал, консультировал продавцов. А потом они бесследно исчезали, а их «двойники», по документам — старые копии из частных собраний, всплывали на его же аукционах. Слишком много совпадений для человека, который кричит о провидении и удаче.       Было подозрение, что всей этой схемой курировала ГИДРА, ведь дела идут не так ровно, как они хотели бы, а размах уже на самом старте казался слишком обширным. Задание было простым и сложным одновременно: наружное наблюдение. Не трогать, не контактировать, не спугнуть. Узнать его связи, маршруты, слабости.       Питер потратил на предварительную слежку три недели. Этого было достаточно, чтобы не просто запомнить расписание, а прочувствовать его нейропатию — мелкие, непроизвольные привычки, выдающие состояние человека.       Арчибальд жил в пентхаусе на пятой авеню, завтракал в одном и то же бистро, где садился по возможности боком за столиком. Это позволяло ему видеть и вход, и улицу, оставаясь в полуслепой зоне для снайпера снаружи. Было ли это настолько продумано? Или по наитию?       Паркер предварительно заказывал кофе на вынос и пил его возле вывески, рассматривая улицу, или становился напротив, следя за ним через камеру телефона, будто пролистывая ленту новостей.       По средам бывал в теннисном клубе в четыре часа дня. Фрости играл в парный теннис. Его партнёры менялись, но все были из одного круга — финансисты, галеристы. Питера воткнул Щ.И.Т. на разовый рабочий день по сбору мячей на поле, где заметил ключевую деталь: Фрости был правшой, но при подаче делал неестественный, резкий бросок левой рукой, будто эта рука была сильнее, но он заставлял её подчиняться. Старая травма?       На благотворительных вечерах Фрости превращался в яркого павлина, харизматичного и улыбчивого. Он и так был в лоске: высокий лоб с зачесанной и залакированной челкой, галстук-бабочка. Русоволосый с зелеными глазами и худощавый, по внешности видно, что тот был хитёр, но многие бы подумали, что он был симпатичным мужниной в самом расцвете сил.       Питер, проникая на мероприятия то в роли официанта, то в роли звукорежиссера, видел, как аукционист с хирургической точностью выбирал цели для общения. Он подходил не к самым богатым, а к самым неуверенным в своём статусе нуворишам, льстил их вкусу и незаметно подводил к мысли о необходимости «инвестиции в вечное».       Но была одна деталь, которая перечеркивала образ невинного оценщика в музее.       Раз в две недели, по понедельникам, Фрости посещал невзрачное здание в районе Челси, заявленное как «частная реставрационная мастерская «Ателье Верроккьо». Видеокамеры вокруг, бронированная дверь, никакой вывески. Питер, устроившись на противоположной крыше, наблюдал в мощный объектив камеры, с которой и таскался по этим музеям, играя роль журналиста, фотографируя каждую картину для образа и слежки. Он видел, как Фрости входил с пустыми руками, а выносил... ничего. Просто выходил через пару часов. Но однажды Питер уловил едва заметное изменение. Когда Арчибальд вышел, тень от его портфеля легла под другим углом. Портфель стал тяжелее.       Что могло быть внутри? Не документы — они не давали бы такого равномерного веса. Не деньги — наличные были бы объёмнее. Это могла быть упаковка с цифровыми носителями, золотые слитки в особой упаковке или что-то вроде компактного жёсткого диска с отсканированными шедеврами.       Именно это «Ателье Верроккьо» и было следующей целью, ведь в прошлый вечер Фрости оставил портфель внутри, выходя с пустыми руками из здания.       Питер вытянул костюм с бокса для подзарядки, отсоединил от него провода и надел его, нажал на кнопку, и тело было плотно сжато бронёй с еле заметным очертанием серебряного паука на груди. Следом надел джинсы и серую толстовку. На голове кепка, на плечах — рюкзак со всякими шпионскими штуками в виде жучков, глушилок, свой кнопочный телефон с зашифрованной связью, картриджи с паутиной и многого другого, замотанного в мягкую ткань, чтобы при беге не было слышно, или модульные органайзеры — те плотно держали каждую детальку в пазах.       Свою маску паука затолкал в карман толстовки, чтобы быстро надеть её в случае чего. Решение проникнуть внутрь было рискованным. Но Фьюри ждал улик, а не предположений. Питер выбрал ночь на воскресенье, за сутки до очередного визита Фрости. Охрана, привыкшая к еженедельному ритму, могла быть менее бдительной.       «Ателье Верроккьо» было исследовано вдоль и поперёк, работал над этим заданием не один, ведь происходящее имело свои корни не только в США, а и по Европе, и агентству нужно было как можно скорее разобраться с первопричиной исчезновения агентов и гражданских, раскрыв схемы преступлений. Из-за Холодной войны с ГИДРОЙ все были напряжены, и пока что не понятно, были ли они замешаны в этом деле?       Добрался на метро, потом автобус в промышленный район. Яркие огни уютных районов сменились на желтушный свет уличных столбов, ослепляющие белоснежные лампы на крышах больших устрашающих зданий.       Само здание из рыжего кирпича казалось проглоченным временем. Облицовка шелушилась, как проказа, обнажая черный, потный бетон под ней. Окна первого этажа были замурованы кирпичом еще в середине прошлого века, и теперь лишь призрачные контуры проемов напоминали о былой жизни. Но Питер, изучивший архивные чертежи, знал — это был сознательный камуфляж. Иллюзия запустения. Настоящая жизнь кипела за бронированными стеклами второго и третьего этажей, тонированными в цвет свинцового неба. С улицы они отражали лишь облака и противоположную стену, оставаясь слепыми, неотзывчивыми зрачками.       Система вентиляции, через которую он проник, была его артерией. Шахта, ведущая из соседнего склада, была заросшей паутиной, ржавой и забытой, пока не упиралась в решетку, приваренную к стене «Ателье».       Снял одежду в том же складе, пришел сюда, минуя камеры, в темноте и скрытно. Надел маску и рюкзак перекинул на спину.       — Запись, — тихий голос, и Карен принялась делать запись его экрана, чтобы Питер потом скинул всё в агентство.       Сварные швы здесь были новыми, аккуратными, но Питер нашел слабое место — крепление к старому, прогнившему каркасу. Решетка оторвалась с тихим скрипом, когда он спокойно разогнул её.       Внутри шахты пахло иначе. Запах старой пыли и влажного металла сменился сложным коктейлем. Льняное масло, его прогорклая сладость и резкий химический запах. Не просто ацетон, а целый букет — метилен хлорид для снятия лака, тетрагидрофуран для склейки, что-то щелочное и едкое, вероятно, для искусственного состаривания холста. Воздух был неподвижен, тяжел, словно законсервирован.       Вентиляционную решетку аккуратно вынул, прополз по стене наверх к полотку, чтобы положить её в шахту, и выпрямился во весь рост, осматривая с полотка весь склад, что был назван как «Ателье».       Хотелось присвистнуть от масштаба продуманности.       Питер, прилипший к потолку в самом темном углу, где сходились тени от массивных стальных ферм перекрытия, видел помещение как на ладони. Оно было просторным, лофтным, но не открытым.       Паркер сузил глаза, чтобы линзы увеличили изображение, и рассмотрел всё детальнее, чтобы на видео запечатлеть всё красочно.       Комната была разделена на участки по типу работы пластиковыми ограждениями на колёсиках. Справа, под холодным синим светом специальных ламп, стоял аппарат для съемки картин. Это была сложная конструкция со множеством мелких линз и световых точек на подвижной перекладине. Она медленно двигалась над поверхностью, считывая каждую деталь. На столе рядом лежали кусочки настоящих старинных холстов — образцы, по которым сверяли текстуру.       Дальше стояли столы с большими изогнутыми экранами. На них в объемном виде висели картины. Программа разбивала изображение на слои, показывала направление каждого мазка кисти, толщину краски, даже мельчайшие соринки, попавшие в нее столетия назад. Здесь разбирали оригинал на части, чтобы потом собрать его точную копию.       Основная работа шла в центре. Столы были залиты ярким белым светом, как в операционной. На одном почти закончили работу над картиной с кувшинками в стиле Моне. Вода и цветы выглядели свежими и легкими, но если приглядеться очень близко, можно было заметить едва уловимую сетку — след цифрового оригинала, который еще предстояло скрыть лессировками. На соседнем столе лежал портрет старика в берете, похожий на работу Рембрандта. Рядом стояла ультрафиолетовая лампа для быстрой сушки.       Стеллажи вдоль стен были уставлены не как попало, а как архив. Здесь хранились краски, но не из магазина. Их делали здесь же, по старинным рецептам. На тюбиках были надписи от руки: «Свинцовые белила по рецепту тысяча шестьсот двадцать первого года», «Лазурь, мелкий помол», «Натуральная сиенская охра». В банках — материалы для грунта: мел, гипс, клей из кожи кролика. И самое главное — холсты. Они не были новыми. Это были настоящие старые холсты, часто потертые, с обтрепанными краями, купленные на барахолках или снятые с ненужных картин позапрошлого века. Писали не на новом материале, а на подлинной старой основе, вживляя подделку в настоящую историю.       Посреди комнаты, как главный станок, стоял большой принтер для объемной печати. Но печатал он не пластиком. Его печатающая головка была похожа на шприц, а платформа — на мольберт. Он наносил слой за слоем не просто цвет, а точную копию рельефа картины — каждый бугорок краски, каждую шероховатость холста, которые до этого считал сканер. Это была не мастерская. Это был завод. Завод по производству шедевров, поставленный на поток.       Питер замер, прилипнув к потолку в самом тёмном углу. Первым делом он осмотрелся, чтобы найти глаза системы — камеры. Их было четыре — их глазки хорошо были видны с помощью Карен, что находила благодаря датчикам мигающие лампочки записи. Одна — широкоугольная, в противоположном углу, охватывала весь зал. Другая смотрела прямо на вход. Третья была направлена на стол с компьютером, а четвёртая, самая маленькая и незаметная, висела над самим сканером, контролируя самую ценную зону.       Обычно камеры подключаются к сети и запитываются от неё. Нужно было найти коммутационный шкаф или точку доступа. Его взгляд скользнул по стенам и остановился на неприметной серой коробке с вентиляционными решётками, висящей высоко на стене рядом с дверью. Распределительный узел.       Спускаться вниз, чтобы добраться до него, было нельзя и запускать агрессивные протоколы взлома через костюм — тоже.       Он осторожно спустил со спины рюкзак и достал из него компактное устройство — глушитель направленного действия, похожий на толстую ручку. Он не стал глушить все частоты — это могло вызвать срабатывание тревоги из-за потери сигнала. Вместо этого он выбрал более тонкий инструмент из сумки: перехватчик видеопотока с петлей повтора.       Устройство нужно было направить точно на каждую камеру. Питер прицелился сначала в камеру у входа. Тихий щелчок — и на её передатчик пошёл заранее записанный кусок видео: пустая, неподвижная комната. Теперь, что бы Питер ни делал в её поле зрения, в охране будут видеть тишину и порядок. Он проделал то же самое с широкоугольной камерой и камерой над компьютером. Самую маленькую, над сканером, пришлось обрабатывать дольше — у неё была более сложная защита. Но через пятнадцать секунд и она «уснула», транслируя в безопасность статичную картинку.       Теперь можно было двигаться. Но он подождал ещё тридцать секунд, наблюдая за системой. Никаких скрытых индикаторов не замигало, никаких звуков не раздалось. Охранники, если они смотрели на мониторы, видели спокойную ночную смену в лаборатории.       Только тогда он бесшумно отсоединился от потолка и спустился вниз, как тень, не издав ни звука при приземлении. Его ноги коснулись холодного бетонного пола там, где его не могла бы видеть ни одна камера даже в рабочем состоянии — в мёртвой зоне под самой широкоугольной.       Он подошел к главному компьютеру и сел на кресло, включив его. Система запросила пароль, но это не было проблемой: из запястья вынул кабель и вставил в разъем. Высветилась маленькая иконка загрузки перед глазами — Карен запускала протокол взлома уже с напором.       Пару секунд, и компьютер засветился главным экраном со множеством папок.       — Карен, копируй всё, — команда, и нажал на первую папку.       В ней хранились цифровые копии картин, украденных из музеев за последние пять лет. В другой — заказы на изготовление точных копий этих картин. В третьей — график, куда и когда эти копии должны быть доставлены. И самое важное — расписание посещений. Арчибальд Фрости должен был приехать сюда сегодня в два часа дня, чтобы забрать готовую работу. В документах она называлась «неизвестный набросок Дега». Эту работу на следующей неделе планировали продать на аукционе в Цюрихе. Её представят, как недавно найденную вещь из частного собрания.       План был такой: установить в портфель Фрости жучок, ведь он в этот раз был оставлен здесь. Питер осмотрелся, выключил компьютер, когда Карен разрешила отсоединяться, ведь скачала всё нужное. В углу комнаты, прислоненный к стене, стоял тот самый кожаный дипломат с латунной застежкой. Открыв его, осмотрел, что было внутри. Только флешка.       Питер вставил ее в специальный порт на запястье своего костюма. Раздался тихий, почти музыкальный звук — система Карен распознала устройство.       — Обнаружен зашифрованный носитель. Уровень защиты: военный, нестандартный протокол. В содержимом обнаружены скрытые исполняемые файлы с неустановленной сигнатурой. Риск заражения оценивается как высокий. Рекомендую изолированный анализ на базе Щ.И.Т.а, — тихий предупреждающий голос.       Питер нахмурился. Он ожидал шифрование, но не скрытые файлы. Это могло быть, что угодно: от вируса, стирающего данные при попытке взлома, до программы слежки.       — Можешь запустить её в «песочнице»? В эмуляторе? — шепот.       — Мой эмулятор несовместим с данным уровнем аппаратного шифрования. Попытка запуска может привести к повреждению системы костюма или активации вредоносного кода. Прямой анализ невозможен.       — Карен, изолируй флешку, протокол «Карантин». Создай её точную копию у себя в памяти.       — Выполняю. Для этого потребуется пять минут. Мне нужен полный доступ к её контроллеру.       Питер оставил флешку в порту, а сам тем временем вернулся к портфелю. Он достал из своего набора второй жучок — плоский, как бумага, и гибкий. Лезвием разрезал подкладку и приклеил жучок внутрь, липкой двухсторонней лентой склеил дырку, чтобы не было заметно.       — Протокол выполнен, — мягкое предупреждение Карен.       Положил флешку обратно, выдернув с руки, и закрыл портфель, положил так же, как он стоял.       Но Питер на этом не остановился. Он обыскал столы и нашёл пачку чистых бланков аукционного дома «Кларион энд Прайс», а также печати и штампы. Рядом лежал распечатанный список картин, которые готовились к продаже. Паркер пробежался по нему глазами. Одна строчка заставила его замолчать. «Лот номер семнадцать. Голова юноши». Автор — школа Леонардо да Винчи. Происхождение — частная коллекция, остров Сардиния. Стартовая цена — сорок пять миллионов долларов. Деньги должны поступить на счет в трастовый фонд «Феникс» на Каймановых островах. Особые отметки: очистка по протоколу «Эпикур».       — «Эпикур»? — впервые слышал. Интересно.       В этот момент его внутренняя тревога, то самое паучье чутье, взвыло тихой сиреной где-то в глубине черепа. Он не услышал шагов, не увидел теней в щели под дверью. Он просто почувствовал, как изменилось давление воздуха в коридоре. Кто-то шёл и не один. Раздались глухие, чёткие удары каблуков по бетону. Это была охрана, но они не должны были приходить в это время.       Питер мгновенно осмотрелся. Выход через вентиляцию был прямо над дверью — теперь туда не подобраться. Окна — бронированные, с датчиками. Спрятаться? В комнате не было ни шкафов, ни крупной мебели, только стеллажи до потолка.       Так что сделал прыжок и быстро прополз по потолку, застыл прямо над входом, откуда должна была выйти охрана. Звон ключей, громкий лязг открытия дверей.       В комнату вошло двое. Это были не простые охранники в униформе. Они были одеты в дорогие, но удобные костюмы. Двигались спокойно, без лишних жестов, экономно. Их глаза медленно осмотрели помещение, остановившись на компьютере, на инструментах на столе. Один из них, высокий блондин, подошел к одному из аппаратов — проверял работу машины, которая печатала картину на холсте. Она тихо и монотонно работала, еле слышно гудя.       — Работает, — произнес он задумчиво. Голос был низким, без интонаций. — Может, камеры зависли? Перегрузим систему.       Он потянулся к небольшому планшету, висевшему у него на поясе. Его пальцы побежали по экрану.       Питер, прилипший к потолку, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Его перехватчик видеопотока был хорош, но если сейчас запустят глубокую диагностику системы, она может обнаружить подмену или ещё хуже — перезапустят, и камеры заработают, а он прямо над входом, и его будет очень хорошо видно — он не в слепой зоне. Паркер замедлил дыхание еще больше, превратив его в почти неощутимое движение грудной клетки.       — Нет посторонних сигнатур, — монотонно доложил темноволосый. — Тепловые датчики в норме. Воздух чист.       Блондин нахмурился, всё еще тыкая в планшет.       — Запускаю принудительную перезагрузку камер по одной. Если это глюк — исправится. Если нет... — он не закончил фразу, но в воздухе повисла невысказанная угроза.       На планшете замигал красный индикатор. Питер знал, что это значит. Сейчас система начнет посылать мощный сигнал перезагрузки каждой камере по очереди. Его петля повтора не выдержит такого прямого воздействия — она рассчитана на пассивный обман, а не на активное противодействие. Через несколько секунд камеры начнут оживать и покажут реальную картинку. А на ней — он, висящий под потолком, как огромная летучая мышь.       У него было меньше десяти секунд.       Мышцы его спины и ног напряглись до предела. Его взгляд метнулся к ближайшему стеллажу, затем к вентиляционной решетке на противоположной стене. Решетка была далеко, путь к ней — на виду. Нельзя.       Тогда он посмотрел на самих агентов. Блондин стоял к нему спиной, уткнувшись в планшет. Темноволосый отошел к столу с «Рембрандтом», рассматривая работу.       Питер действовал на инстинктах. Он бесшумно отсоединил одну руку от потолка и быстрым движением выстрелил паутиной вниз, беря отвертку со стола, и швырнул её в противоположный угол комнаты. Звонкий металлический удар об угол стеллажа, и отвертка покатилась по полу. Темноволосый уже подбежал к стеллажу, пистолет в руке. Он наклонился, поднял её, сжал в кулаке.       — Отвертка? — задумчиво поднял её с пола. — Упала, может?       — Я запустил перезагрузку, — заметил блондин, всё ещё не отрывая глаз от планшета. — Сейчас первая камера запустится.             Питер, прижавшись к стойке, видел, как на одном из мониторов, встроенных в стену, картинка дрогнула. Статичное изображение пустой комнаты сменилось рябью, а затем на экране появилось реальное видео. На нём был виден пустой центр зала, столы и темноволосый агент, осматривающий стеллаж. Система снова работала.       Но Паркера на экране не было, ведь был скрыт самой стойкой. Пока что.       Блондин кивнул, удовлетворённо.       — Первая в порядке. Продолжаю.       Он собирался запустить перезагрузку следующей камеры. Той, что висела над сканером и чье поле зрения покрывало сейчас и серверную стойку.       Питер понял, что его время истекло. Он должен был отключить систему сейчас, пока блондин не переключил внимание на планшете. Его рука метнулась к распределительной коробке на стойке. Он не стал ничего взламывать, а просто с силой дернул толстый пучок оптоволоконных кабелей, идущих от неё к основному коммутатору.       Раздался тихий, но отчётливый щелчок. На планшете блондина все индикаторы камер разом погасли и загорелись красным.       — Что? — пробурчал он. — Потерял связь со всеми сразу. Сбой питания в узле?       Темноволосый обернулся от стеллажа.       — Диагностика?       — Займет время, — отрезал блондин, раздраженно тыкая в экран. — Фрости будет недоволен, если мы сломаем его игрушки. Ладно. Физический осмотр ничего не дал. Система глючит — поставим в отчет. Главное — груз. Он в порядке?       Темноволосый подошел к упакованному ящику у стены, постучал по нему костяшками пальцев, проверил пломбу.       — «Дега» на месте. Готов к отправке.       — Хорошо. Уходим. Пусть их техники разбираются с камерами завтра.       Питер не шевелился, затаившись за стойкой, пока их шаги не затихли в коридоре, а дверь не закрылась. Он выждал долгую минуту, прислушиваясь к чутью. Только тогда выдохнул.       Посмотрел на выдернутые им кабели. Грубо, но эффективно. Теперь камеры вообще не работали, так что можно было действовать свободнее.       «Дега», — повторил он про себя, глядя на большой ящик с пломбой. Нужно было убедиться, что за этим грузом можно следить на всём пути. Достал из рюкзака несколько жучков нового поколения — плоских, гибких, как жевательная резинка, и таких же липких. Их можно было засунуть в любую щель.       Питер подошёл к ящику. Он был аккуратно упакован в плотный картон с деревянным поддоном, по бокам — штампы «хрупкое» и логотип транспортной компании. Пломба на замке была свинцовая, с тиснёным знаком качества. Ломать её было нельзя — это сразу бы вызвало подозрения.       Он обошел ящик со всех сторон, изучая его чутьём, как врач слушает лёгкие. Его пальцы скользнули по стыкам картона, по мелким неровностям на деревянной обрешётке. Вот оно — в углу, у самого низа, небольшое расхождение слоёв картона, не больше миллиметра. Вероятно, от перепада влажности. Идеально.       Питер согрел один из жучков в ладонях, активируя клеевой слой. Затем тонким, но прочным металлическим зондом из своего набора он осторожно раздвинул картонные слои в щели и протолкнул жучок внутрь стенки ящика. Снаружи осталась лишь едва заметная полоска, которую можно было принять за заводской дефект. Он повторил манипуляцию ещё в двух местах: под одной из деревянных планок обрешётки и внутри складки защитного пузырчатого полиэтилена, который выглядывал из-под крышки.       Сделав это, Паркер не ушёл сразу. Его взгляд упал на сам «набросок Дега», который лежал на соседнем столе, уже в подготовленном для упаковки паспарту. Небольшая работа, уголь и пастель. Питер осторожно приподнял уголок картона. Сверху лежала сама подделка, а под ней... была копия, сделанная на обычной плотной бумаге. Стандартная практика для двойной упаковки. Но это давало ему возможность.       Быстро вернув кабели на место (сигнал, конечно, не восстановился, но теперь это было похоже на внутреннюю поломку), он закончил свою работу. Данные скопированы, метка на «Дега» поставлена, флешка с уловкой. Совершенно.       Питер отряхнулся от пыли, оделся в обычную одежду, сложил костюм и оборудование в рюкзак и вышел на улицу. Холодный ночной воздух пах выхлопами и далёкой рекой. Огни Манхэттена стирали звёзды, превращая небо в грязно-оранжевый купол. «Чудесно, когда всё стабильно», — с горькой иронией подумал он.       Дома, в своей импровизированной лаборатории в углу квартиры, он подключил костюм к своему компьютеру. Лаборатория встретила улыбчивым голографическим смайликом и ярким светло-голубым светом реактора посередине комнаты. Система Карен начала выгружать горы данных, скачанных из «Ателье Верроккьо».       Сначала это были ожидаемые вещи: списки картин, технические спецификации сканеров, закупочные накладки на краски. Затем пошли финансовые отчёты с обезличенными счетами в швейцарских и каймановых банках. Питер пролистывал их, отмечая аномалии для передачи аналитикам Щ.И.Т.а. Всё было сложно, запутано, но пока не выходило за рамки крупной преступной схемы по отмыванию денег.       Пока он не открыл файл под названием «Протокол_Возрождения_Феникс_».       Документ был почти пуст. Внутри — всего одна строчка, ссылка на зашифрованный контейнер в сетях. Питер, вздохнув, запустил программу-дешифратор Щ.И.Т.а. Потребовалось двадцать минут, чтобы подобрать ключ.       Контейнер открылся. Внутри не было текста. Там был один-единственный файл изображения. Паркер щёлкнул по нему. На экране, на чёрном фоне, чётко и ясно, отрисованная в векторной графике, предстала эмблема. Это был череп с щупальцами осьминога, обвивающими земной шар. Стилизованный, современный, не лишённый помпезности символики, но узнаваемый до жути.       ГИДРА.       — Опа, — тихо выдохнул Питер, откидываясь на стуле и пристально вглядываясь в экран.       Всё в голове у парня встало на свои места с тихим, ледяным щелчком. Слишком сложные протоколы безопасности. Военная точность оперативников в мастерской. Масштаб схемы, на которую не потянула бы ни одна мафия.       Значит, за всем этим стояла ГИДРА. А раз так, то флешка Фрости — это не просто накопитель. Это что-то большее.       Открыл собранные данные и уткнулся в стену.       «Обнаружен скрытый контейнер. Защита: каскадное шифрование. Для доступа требуется двухфакторная аутентификация: физический ключ, динамический пароль, привязанный к месту и времени. Пароль устаревает через сутки после первого подключения к сети получателя». Значит, просто иметь флешку было недостаточно. Нужно было вставить её в определённое устройство в определённом месте, и тогда оттуда придёт одноразовый код. Это был уровень защиты, сравнимый с ядерными кодами.       Но Питер был гением. Он не стал ломать шифр — это заняло бы дни. Он решил обойти его.       Паркер скопировал всю структуру данных флешки на защищённый сервер Щ.И.Т.а. Затем создал её точную цифровую копию — виртуальный двойник. И начал подменять в этом двойнике переменные. Он симулировал тысячи попыток входа из разных точек мира, в разное время, пытаясь обмануть алгоритм проверки «места и времени».       Через час упорной работы одна из симуляций дала сбой. Не взлом, а именно сбой в логике защиты. На долю секунды скрытый контейнер приоткрылся, и программа Питера успела выхватить оттуда клочок данных. Не сами файлы, а служебную информацию о том, что внутри. На экране мелькнули и тут же погасли строчки, будто выхваченные вспышкой из темноты. Это были обрывки, куски данных, вырванные из контекста. Паркер заставил программу вывести их списком, замирая над каждым пунктом.       Перед ним были фрагменты грузовых накладных, как страницы из разорванного каталога. Были перечислены три картины. Первая — тот самый «Этюд танцовщицы», приписываемый Дега. Вторая — «Натюрморт с лимонами» школы Караваджо. Третья — «Портрет неизвестного в тюрбане» фламандского мастера. Для каждой была указана одна и та же дорога: авиаперелёт из Нью-Йорка во французский город Лион, где их должна была принять некая «Галерея Восходящего Солнца». А затем, после краткой остановки, все они должны были отправиться в Швейцарию, в Цюрих, для так называемой предпродажной экспертизы.       И последняя, самая важная строчка, которая промелькнула в самом конце, отдельно от накладных:       Все грузы должны пройти проверку в Цюрихе до двадцать восьмого октября. Конечная точка перед этапом «Эпикур» — склад номер три на Индустриальной улице в Цюрихе. Контакт для доступа — Шмидт. Только по предъявлению физического ключа и кода.       Питер откинулся на спинку кресла. В голове складывалась чёткая и мрачная картина. Это был конвейер. Не одна картина, а несколько украденных шедевров летели через океан. Лион был лишь форточкой в Европу, чтобы создать видимость легального ввоза. А настоящая работа начиналась в Цюрихе — мировом центре частных денег и тихих сделок. Там картины должны были получить новые, чистые паспорта. А потом их свозили в конкретный склад на Индустриальной улице. И всё это было подготовкой к чему-то под названием «Эпикур».       Теперь у Питера была не просто зацепка. У него была карта части паутины. И ключевая точка на ней — Цюрих. Склад номер три. Туда, по всей видимости, свозили все «отмытые» активы перед главным событием, смысл которого всё ещё оставался в тени. Вопрос: что такое «Эпикур»?       «Эпикур» был тем, к чему они готовились.       В Цюрихе могли не просто проверять картины. Там могли вербовать. Или заключать союзы. Собрать в одном месте нуворишей, олигархов, коррумпированных чиновников — всех, у кого есть гигантские суммы «грязных» денег и жажда легальности. Предложить им не просто отмывание, а вступление в клуб. В организацию, которая даёт не только чистые активы, но и влияние, защиту, доступ к тайнам. ГИДРА всегда продавала силу и порядок. А что может быть лучше арт-аукциона для прикрытия таких переговоров? Благородно, приватно, и все участники уже по уши в грязи.       Мысли проносились со скоростью света. Питер не стал писать новый отчёт. Он схватил зашифрованный спутниковый телефон, выдаваемый для экстренной связи, и набрал прямой номер Фьюри.       Сигналы пошли в эфир, пробиваясь через несколько ретрансляторов. Ответили почти мгновенно.       — Говори, — раздался в трубке ровный, лишённый эмоций голос Фьюри. Ни приветствий, ни вопросов. Только суть.       — Это ГИДРА, — сказал Питер, и его собственный голос прозвучал непривычно твёрдо. — Эмблема в файлах. Схема слишком масштабна и слишком системна для обычного криминала. Я расшифровал фрагменты. Они гонят из Нью-Йорка в Цюрих несколько украденных картин, собирают их на конкретном складе. Всё это — подготовка к чему-то под кодовым названием «Эпикур».       Он сделал паузу, давая Фьюри переварить информацию, щелкая мышкой, собрав всё, что украл с «Ателье», отправил в Щ.И.Т. в папочку сегодняшней миссии.       — Отправил файлы, — прижал телефон к плечу. — Пересмотрите, я не стал просматривать всё.       — Едешь в Цюрих, — формировал план на ходу.       — Мг, — согласное угуканье вырвалось само собой, пока он прикусывал щеку изнутри, мысленно прикидывая сроки. Потом раскрыл губы, продолжая: — По накладным картина приедет через три дня. Я жучок поставил, так что точное место узнаем, — он сделал паузу, и следующий вопрос выскочил почти рефлекторно, отголосок его недавней мысли о масштабах операции: — У вас есть информация от других агентов? Похожие схемы в других местах?       В трубке послышался короткий, сухой звук — будто Фьюри поставил чашку на стол.       — Есть, — ответил он без лишних деталей. — Похожие «ателье» в Амстердаме и Будапеште. Там тоже крадут и копируют, но цепочки ведут не в Цюрих. Они ведут в другие хабы — в Люксембург и Сингапур. Похоже, у «Эпикура» не одна «дверь», а несколько. Цюрих — твоя.       Питер молча переварил это. Значит, операция была глобальной. Не один конвейер, а сеть. Цюрих был лишь одним из звеньев.       — Понял, — кивает, хотя его не видно, ведь они разговаривают по телефону. — Там указан контакт для доступа некий Шмидт. Проверьте, кто это такой.       — Твоя задача в Цюрихе — наблюдение и подтверждение, — продолжил Фьюри, и в его голосе появились нотки конкретики. — Главное — зафиксируй логистику. Куда и откуда идут грузы со склада. Если это перевалочный пункт, то картины не должны там задерживаться надолго. Нужно понять, куда их переправляют дальше. Возможно, это и будет дорога к «Эпикуру».       — А что с самим «Эпикуром»? — не удержался он. — Никаких новых данных?       — Ничего конкретного, — ответ Фьюри прозвучал сухо. — Только слово и контекст. «Эпикур» всплывает только в связке с финальной стадией операций, когда активы уже «очищены». Это может быть аукцион, встреча, передача прав. Мы не знаем. Но знаем, что без подготовленных в Цюрихе активов это событие не состоится. Поэтому твой приоритет — сорвать их график в Швейцарии. Задержать груз, перехватить данные, создать им проблемы. Это даст нам время и, возможно, заставит их сделать ошибку.       — Ясно. Создать помехи в их идеально отлаженной системе, — заключил Питер.       — Именно. Самолёт завтра, а там мы передадим документы и приказ, когда изучим, что ты накопал. Удачи, Паук.       Линия отключилась. Паркер опустил телефон. «Шмидт». Он повторил про себя это имя.