Общая черта — одержимость

      Питер сменил катетер, проколов другую вену — более трех суток не целесообразно держать иглу. Но в данном случае работают ли правила? Он уже не знал, где норма, а где нет, но упрямо придерживался хоть какой-то нормальности, чтобы совсем не сойти с ума.       Старк сидел и разглядывал голографические листы за его спиной, пока он раз за разом набирал пробирки. Тони ел яблоко, большими кусками откусывая его, выглядя совершенно расслабленным. Глаза — два ярких пятна. Сколько бы не светил в них — нормальная реакция, но остаточные изменения в виде золотых прожилок сохранялись. Что естественно, ведь «Экстремис» в его крови не ушёл. Он был подавлен, но не ушёл.       Не понятно, можно было ли его разбудить, если подвергнуть тело и разум испытаниям. Сутки наблюдения медленно проходили — занимались поиском того, что бы вывело Старка из себя. Они уже пробовали бегать на дорожке и поднимать показатели нагрузки — тишина.       Паркер наполнял пробирки, и заполнил его кровью лоток уже четвертый раз за день. Первую пробирку поставил в центрифугу, вторую — в анализатор.       — Как самочувствие? Аппетит? — Питер трогает его запястья, чтобы оценить пульс на обеих руках. Всё ровно, равномерно и одновременно. Хорошо.       — Самочувствие — как выпил энергетика.       Паркер сузил глаза.       — В хорошем смысле, — откусил яблоко. — Аппетит, сам видишь. Обычный.       Питер кивнул, удовлетворённый показателями, но его внутреннее напряжение не спадало. Природа «Экстремиса» была в хаосе, а не в этой обманчивой стабильности. Он видел тот огонь чутьем, но гораздо слабее, если сравнивать его с первым днём.       — Болевые ощущения? Головокружение? Любые необычные мысли или визуальные эффекты? — продолжил он допрос, забирая пробирки из центрифуги и быстро маркируя их. Его движения были выверенными.       Тони пожал плечами, доедая яблоко, и выбросил огрызок в рядом стоящую урну. Он шлепнулся об обертки от шприцов.       — Болит только там, где ты новый катетер воткнул. А в голове... — мужчина замолчал, его взгляд на секунду стал отстранённым, будто прислушивался ко внутреннему диалогу, которого больше не было. — Пусто. Ясно. Как будто всю жизнь думал сквозь грязное стекло, а теперь его вымыли.       Это был тревожный признак. «Экстремис» не просто усиливал когнитивные функции — он их перегружал, заставляя мозг работать на износ, порождая поток мыслей, сновидений наяву, паранойю. Тишина могла означать, что механизм не сломался, а перешёл в другой режим. Затаился.       — Джарвис, полное сканирование, фокус на лимбической системе и стволе мозга. Карен, сравни текущие биохимические маркеры с теми, что были в момент пика перестройки. Ищи любые аномалии, даже микроскопические, — скомандовал Питер, уже обращаясь к голограммам, которые вспыхнули новыми данными.       Он игнорировал Старка, который наблюдал за ним с ленивым, но острым интересом. Питер погрузился в цифры, графики, трёхмерные модели белковых цепочек. Он искал ту самую зацепку, тот скрытый сбой, который предшествовал бы взрыву. Потому что если их теория верна, и «Экстремис» был не побеждён, а интегрирован, то стресс-тест был неизбежен. Они не могли ждать, пока жизнь сама его устроит. Они должны были смоделировать угрозу. Безопасно. Контролируемо.       Идея была безумной. Но вся их ситуация была безумной.       — Мистер Старк, — сказал Питер, наконец оборачиваясь. Его лицо было бледным, но решительным, — Нам нужно спровоцировать контролируемую стрессовую реакцию. Чтобы увидеть, как ведёт себя новая система под давлением.       — Провоцировать? Ты хочешь меня снова разозлить? — в его голосе не было возмущения, только холодное любопытство.       — Не просто разозлить. Мы должны имитировать условия, при которых «Экстремис» ранее выходил из-под контроля: выброс адреналина, всплеск нейронной активности, экстремальная фокусировка. Но в лабораторных условиях. Без реальной угрозы для вас или окружающих, — Питер говорил быстро, его ум уже прорабатывал возможные сценарии. — Мы могли бы использовать виртуальную реальность с иммерсивными стресс-сценариями, контролируемую боль через нейростимуляцию, или...       — Или ты можешь просто попробовать ударить мен...       Удар пришёлся прежде, чем прозвучало последнее слово. Резкий, отрывистый, с размаху. Не кулаком, а открытой ладонью, но с такой силой, что голова Старка откинулась вбок, а кресло под ним жалобно скрипнуло, отъехав.       В лаборатории наступила мертвая тишина, нарушаемая только гудением приборов. Тони медленно выпрямился. Он провёл языком по внутренней стороне щеки, почувствовав привкус металла. На скуле проступал лёгкий розовый отпечаток ладони. Он поднял взгляд на Питера. В его голубых глазах не было ни ярости, ни обиды. Только то самое холодное любопытство, перешедшее в стадию клинического наблюдения с усмешкой на лице.        — Извините за резкость, — парень опустил руку, смотря на место удара и на его равномерно светлые глаза. — Если бы предупредил — не получил бы чистую реакцию.       — Интересно, — произнёс он наконец, голос был ровным, лишь чуть хрипловатым от неожиданности. — Джарвис?       — Признаков активации «Экстремиса» не обнаружено, — немедленно откликнулся ИИ. — Температура тела остаётся стабильной: тридцать шесть и восемь. Нейронная активность в лимбической системе показывает кратковременный всплеск, но он уже возвращается к базовым показателям.       — Значит, базовая агрессия не триггерит, — констатировал Паркер, не отрывая взгляда от голограммы с ровными линиями жизненных показателей.       Парень повернулся к интерфейсу управления лабораторией. Его лицо было невозмутимо, но в глазах — холодная решимость. Если стандартные раздражители не работают, нужно выйти за его рамки.       — Джарвис, — сказал Питер четко к его ИИ, ведь Карен не смогла бы воспроизвести такие громкие звуки, — включи громкий писк на полную мощность и помигай светом, чтобы было возможно вызвать эпилептический припадок. В общем, сделай всё самое невыносимое, что ты можешь придумать.       — Мистер Паркер, максимальный звук может вызвать необратимое расстройство слуха и вестибулярного аппарата у незащищенного испытуемого, — спокойно предупредил ИИ.       — Он не незащищенный, — отрезал Питер, встретившись взглядом со Старком и его вопросительно приподнятой бровью, после чего заткнул себе уши пальцами. — У него «Экстремис». Включай.       Секунду тишины нарушил низкий, нарастающий гул, исходящий отовсюду — из динамиков в стенах. Невыносимый писк, что был слышен через заткнутые уши, ведь вибрация звука проходила через череп ко внутреннему уху, минуя барабанную перепонку, попадая точно в мозг.       Одновременно свет в лаборатории начал бешено мигать вспышками, переливаясь от ослепительно-белого к кроваво-красному и кислотно-зеленому. Датчики в системе вентиляции выпустили струи воздуха разной температуры — ледяной сквозняк сменялся иссушающей жарой, ударяя прямо в лицо Старку.        Это была тотальная, всепоглощающая атака на все органы чувств одновременно, рассчитанная сломать концентрацию, вызвать панику, дезориентацию и сбой в любой, самой устойчивой нервной системе.       Тони зажмурился, его челюсти сжались. Он вцепился в подлокотники кресла, костяшки пальцев побелели, на его лице появилась гримаса крайнего напряжения. Любой другой человек уже бы кричал, закрывал уши, пытался бежать.       Но мужчина сидел, и в глазах не было ни паники, ни боли. Только та самая усталая ясность, смешанная с недоумением. Яркие голубые радужки спокойно отражали безумное мелькание света.       — Джарвис, — голос Тони перекрыл грохочущий хаос, звуча удивительно ровно, — выключи это дерьмо.       Шум и свет мгновенно прекратились. В лаборатории воцарилась оглушительная, контрастная тишина. Питер смотрел на мониторы, а затем на Старка, убрав с ушей пальцы, с лицом, на котором медленно проступало осознание чего-то фундаментально неверного.       — Показатели, — тихо сказал он, больше себе. — Никаких скачков. Частота сердечных сокращений повысилась на десять ударов, что эквивалентно легкому раздражению. Никакого выброса гормонов стресса сверх нормы. Температура... тридцать шесть и семь.       Он подошел ближе к Старку, вглядываясь в его глаза, будто ища там трещину, сбой.       — Вы не чувствовали дискомфорта?       — Чувствовал, — честно ответил Тони, потирая переносицу. — Как и ты.       Физическая агрессия, сенсорная перегрузка, когнитивный хаос — всё это «Экстремис» поглощал или игнорировал, словно продвинутая система пассивной защиты. Нужно было копнуть глубже. Найти триггер, который обходил бы эту защиту, бил не по телу и не по органам чувств, а по самой сути симбиоза.       Он медленно повернулся к Старку. Взгляд его был пустым, аналитическим, будто он разглядывал сложный прибор, а не человека.       — Физический стресс, сенсорный, когнитивный — провал, — констатировал Питер. Его голос звучал отстранённо. — Остаётся эмоциональный.       — У тебя прямо аттракцион издевательств, — Старк поднял бровь. — Может, тебя ещё господином называть?       — Можете, — Паркер посмотрел на него с каменным лицом. — Тогда ваш господин приказывает вам заткнуться и не отвлекаться на ерунду.       Тони хмыкнул, дернув уголками губ.       — Итак, нужно пробудить в вас сильную эмоциональную реакцию. Самая простая — эмпатия.       Он задумался на мгновение, его взгляд стал стеклянным, пустым, будто он смотрел не на Старка, а куда-то внутрь себя — в ту яму, которую обычно держал на крепком замке. Тяжелый, шумный выдох вырвался из его груди, когда он резко повернулся к черному кубу с линзами.       — Карен. Архив «Сороконожки». Включи последнюю запись экспериментов.       — Питер, — голос ИИ был тихим, но твердым, — Эти записи не предназначены для внешнего просмотра. Они...       — Включи, — перебил.       Паркер ранее просматривал их мельком, без звука, отрывками, сам не мог вникнуть в видео, ведь их содержание — невероятная жестокость.       В центре комнаты, между ними, вспыхнула голограмма. Парень стоял впереди перед мужчиной, напротив него, смотря на его реакцию, разглядывая через полупрозрачное изображение, отзеркаленное, оперившись о стол тазом, сложив руки на груди. Запись была не кристально чистой, а зернистой, мутной, с метками времени и протоколами безопасности по краям — настоящая запись с камер наблюдения секретной лаборатории.       На ней была стандартная палата с мягкими стенами. На койке сидел мужчина лет тридцати, трясущимися руками поправляющий больничный халат. Его лицо было бледным, покрытым испариной, глаза совершенно без надежды. Возможно, это был преступник или уже заключенный, который подписался под эксперименты или просто обманутый ГИДРОЙ. Щ.И.Т. не проводил таких жестоких экспериментов, но записи были, когда удалось взломать их протокол и украсть все данные по этому поводу. Рядом с беднягой — фигуры в защитном костюме, один из них держит в руках шприц с жидкостью цвета мутного меда с осадками.       «Субъект Альфа-один. Инъекция образца номер девять. Время — два часа и три минуты.» — раздался за кадром бесстрастный голос.       Питер стоял неподвижно, не глядя на голограмму. Он смотрел на Старка. На его лицо. На его глаза, на позу, дыхание, то, как пространство реагировало возле него. Дёрнется ли его огонёк?       На записи мужчина, которого двое санитаров в защитных костюмах удерживали на койке, дико вырывался. Его пальцы, белые от усилия, впились в руку одного из санитаров, но укол был сделан. Жидкость цвета ржавой грязи вошла в вену.       На записи мужчина вздрогнул от укола. Сначала ничего. Потом он засмеялся — тихим, счастливым смехом.       «Черт, я чувствую... Я всё чувствую! Стены, ваше дыхание, пульс в моих пальцах... Это невероятно!»       Потом его смех стал громче. Истеричным. Он вскочил с койки, санитары выбежали из комнаты и закрыли дверь с хлопком, и камера зафиксировала, как по руке мужчины пробежала первая волна мышечных спазмов. Он схватился за голову.       «Слишком громко... Слишком ярко... Выключите свет! Выключите!»       Встал и побежал к двери, но та была закрыта, пытался разодрать её, но тщетно. Потом его ноги подкосились.       Он не рыдал, а катался по полу, выгибаясь в неестественных позах, как марионетка с перерезанными нитями. Халат задрался, обнажив спину. Кожа на позвоночнике начала вздуваться, как тесто на дрожжах, становясь полупрозрачной. Под ней было видно не кровь и мышцы, а гулкое, багровое свечение, пульсирующее в такт его дикому сердцебиению. Оно напоминало лаву, медленно заполняющую мешки из плоти. Воздух над ним заколебался, поплыл маревами нестерпимого жара.       Он расцарапывал себе ногтями глаза, нос, рот, отрывал уши. Его сила стала нечеловеческой — он мог себе выдрать всё, до чего дотрагивался. Рвал, руки превратились в месиво, пол под ним — в кровавую лужу.       Его крики перешли в рыдания, когда оторвал себе язык, а затем — в немое, открытое в беззвучном крике лицо, когда его тело начало неестественно выгибаться, когда рвать зубы и щеки не было возможным — с лица остался ободранный череп. Боль была адской, это было видно, но сыворотка не давала себя убить.       Кожа на его спине вздулась и порвалась, обнажив не кость и мышцы, а нечто похожее на раскаленные угли под кожей. Воздух вокруг него на записи начал дрожать от жара. Руки больше не могли причинить себе вред, выкрутившись, и тело пыталось убить себя, разбивая череп о мягкий пол.       Пол специально был мягким. Стены специально были мягкими. Чтобы всё не произошло быстро.       Тело продолжало набухать, светиться, издавать пар, пока не взорвалось по комнате жаром, обугливая мягкие стенки. Видео остановилось.       Голограмма погасла.       В лаборатории царила тишина, густая и липкая. Воздух, казалось, всё еще дрожал от призрачного жара с той записи, неся в себе запах горелой плоти и отчаяния, которого на самом деле не было.       Старк не двигался. Он сидел, вцепившись в подлокотники кресла так, что металл под его пальцами начал тихо скрипеть, угрожая сложиться. Его лицо было посеревшим от бледности. Дыхание — прерывистым, хриплым, будто в легкие вместо воздуха попала ржавая стружка. Но сильнее всего пугал его взгляд. В этих глазах не читалось ни страха, ни паники — лишь глубокое, безмерное, пробирающее до холода осознание. То самое, которое было в глазах того человека на записи, прежде чем он начал рвать себя на части. Понимание того, что внутри тебя сидит то же самое. Та же сила. Тот же потенциал. Та же бездна.       Золотые прожилки в его радужках слегка запылали, подсветились тем самым багровым, гулким свечением, что было под кожей у субъекта Альфа-один. Оно было приглушенным, сдержанным, но оно было той же природы. «Экстремис» не просто отреагировал. Он отозвался. Узнал родственное безумие.       — Таких видео тысячи, — голос Питера прозвучал в тишине спокойно, четко, без единой дрожи. Он был как лезвие скальпеля, рассекающее воспаленную ткань. — Это только записи, что нам удалось найти год назад. А эксперимент в ГИДРЕ идёт до сих пор.       Он медленно прошел сквозь призрачное послесвечение голограммы, его фигура на мгновение исказилась, распалась на пиксели, а затем вновь обрела четкость. Он остановился прямо перед Старком, смотря на него сверху вниз. Его поза была неестественно прямой, жесткой. Он наклонился чуть ближе, и на его обычно пустом лице появилось выражение — холодное, намеренное, ледяное отвращение. Он слегка приподнял верхнюю губу, обнажив зуб, будто перед ним была не живая душа, а нечто мерзкое, оскверняющее само пространство.        Действовал, как агент на допросе. Так, как учили. Намеренно провоцировал.       — Даже ваш «Экстремис», — продолжил он, и в его голосе зазвучали ядовитые, обвиняющие нотки, — это ведь просто попытка воссоздать желанного суперсолдата, верно? Очистить, облагородить, запатентовать ту же самую грязь, что течет в венах у тех бедолаг на записях. Вы думали, что вы — лучше? Что вы — исключение? Что ваш гений, ваши деньги, ваша избранность как-то защитят вас от той же участи? Вы просто стали более дорогим, более продвинутым субъектом. Альфа-один с доступом к частному самолету.       Он делал это намеренно. Бил в самое больное. В гордыню. В самоидентификацию Тони Старка как творца, как хозяина своей судьбы. Он видел, как от его слов по лицу миллиардера пробегал спазм. Как челюсть сжимается до хруста. Как золотое свечение становится узнаваемое в голубых глазах.        Нажимал на больное. Знал, прекрасно знал, на что надавить. Предательские таблетки от тревожности на тумбочке у кровати. Переживаешь, не можешь спать, да?       Питер слишком хорошо знал его изнанку — стержень, показное геройство, существовавшее лишь затем, чтобы прикрыть собственную слабость. Возглавь, если хочешь держать всё под контролем.       Он такой же.       Паркер слегка дернул глазами в бок, чтобы посмотреть на показатели. Вот оно. Температура принялась повышаться. Тридцать шесть и семь, тридцать шесть и девять, тридцать семь и два...       График напоминал отвесную скалу. Давление зашкаливало. Биоритмы превратились в хаотичную какофонию. «Экстремис» больше не игнорировал, а отвечал. И отвечал не на физическую угрозу, а на удар по самолюбию, на попытку низвести его носителя до уровня подопытного кролика, до мяса в лаборатории. До того бедолаги, которого разорвало на части.       Воздух вокруг Старка снова начал плыть. Не от вспышки, а от сконцентрированного, кипящего гнева. Гнева, который был не слепым, а острым, как бритва, и направленным прямо на Питера.       — Ты... — голос Тони был похож на скрежет камней, на звук ломающегося металла. Из его горла вырывался пар — реальный, видимый пар в прохладном воздухе лаборатории. — Ты.. смеешь...       И тут Питер сделал шаг назад. Резко. Четко. Его маска отвращения исчезла, сменившись прежней каменной непроницаемостью.       Он громко хлопнул в ладоши.       — Достаточно.       Миллиардер дернулся от громкого звука.       — Мы нашли триггер, — после хлопка показал чистые ладони, разрывая контакт глаз.       Старк, слыша его слова, опустил напряженные плечи. Весь этот цирк для простого — разозлить, вывести его из себя, чтобы получить реакцию. Злость пробрала его, когда встретился с этими холодными безразличными глазами этого парня. Да кто он такой? Что он знает?       Хотелось задушить его, выдавить всю эту спесь, но... В его словах была совершенная и бесповоротная правда. Он отвёл от него взгляд и увидел, как график температуры принялся опускаться.       Питер медленно опустил руки. Он смотрел на Старка, на мониторы, снова на Старка. В его груди, под слоем льда и расчета, что-то ёкнуло — не триумф, а глубокая, почти мистическая тревога. Он спровоцировал бурю. А буря успокоилась, сама нашла своё равновесие.       — Вы... — Паркер сузил глаза в подозрении. — Вы не чувствуете потребности выплеснуть это? Сбросить давление?       Старк медленно, очень медленно, перевел на него взгляд. Глаза так и остались голубыми, более не были возмущенными. Было шокированное, ошеломленное понимание. Он сжал кулак и поднял руку, посмотрел на пальцы. Мускулы играли под кожей с плавной, хищной силой. Не было дрожи, не было спазмов.       — Нет, врезать тебе я хочу, но это скорее моё желание, а не от сыворотки, — сухо признался.        — Хорошо, — Питер щелкнул, отключая Карен от ноутбука. Голограммы сменились на текущую биохимию Джарвиса. Графики лежали ровно, без сучка. — Стабильным вас не назвать. Но вы адаптировались. «Экстремис» не заглушен. Он просто сменил приоритеты.       Бросил взгляд на Старка, застывшего в кресле.       — Вы больше не человек. Вы — симбиотическая система, запомните этот факт.       Тони медленно опустил руку. Он поднял взгляд на Питера, и в его теперь обычных голубых глазах не было ни ярости, ни благодарности. Было тяжелое, усталое принятие. Принятие новой правды о себе.       Парень взял лоток с его кровью в пробирках. Он не сказал, но набирал такое количество сугубо для себя, а не для остаточного анализа.       — Значит, я теперь что, должен благодарить тебя за то, что ты назвал меня эгоцентричным ублюдком и показал домашнее видео пыток? — спросил он, но в его голосе не было ехидства. Был лишь сухой, почти клинический интерес.       — Нет, — так же ровно ответил Питер, возвращаясь к столу. Он начал аккуратно складывать ноутбук и упаковывать пробирки с кровью в защитные пакеты и убирать их в рюкзак. Затем достал блокнот, вырвал несколько страниц с их «договором», имевшим лишь устный характер и не обладавшим никакой юридической силой. — Можете считать, что я оказал вам услугу, не дав сгореть или взорваться, когда вы явились ко мне в лабораторию, как камикадзе. Благодарность необязательна. Эксперимент завершён, данные получены, система стабилизирована. Если захотите оформить договор официально — отправьте копию по почте. Лично появляться не нужно.       Громко застегнул свою сумку.       — Условия контракта выполнены, — сказал Питер, не глядя на Старка. — У вас есть стабилизированная формула в вашей крови — точнее, новая, устойчивая форма симбиоза с «Экстремисом». У меня — образцы и данные для личных целей. Наше сотрудничество завершено.       Он взял Карен в руку, перекинул рюкзак через плечо. Движения были быстрыми, точными, без лишних жестов. Он был готов уйти. Сейчас. Прямо сейчас.       Старк наблюдал за ним, не двигаясь с места, в шоке смотря за его побегом.       — И ты просто уйдешь? — спросил он наконец. Его голос звучал странно — не пытаясь удержать, просто констатируя.       Питер остановился у двери, не оборачиваясь.       — Да. Я выполнил свою часть сделки. Вы больше не представляете непосредственной угрозы для себя и окружающих. Дальнейшая адаптация — ваша личная ответственность.       — А что насчет... — Старк запнулся, словно сам не понимал, зачем задает этот вопрос. — Что насчет «Сороконожки»? Ты же хотел её исправить.       Питер медленно обернулся. Его лицо в свете аварийных ламп над дверью казалось вырезанным из теней.       — Я получил все необходимые данные, — сказал он тихо. — Чтобы исправить свою ошибку. Вы — доказательство работоспособности концепции. Достаточное доказательство.       Он подошёл к двери, и та бесшумно отъехала в сторону.       — Прощайте, мистер Старк. Постарайтесь не спалить Манхэттен.       И он вышел. Дверь закрылась за ним с тихим шипящим звуком, оставив Тони Старка одного в центре огромной, наполненной тишиной лаборатории, с телом, которое теперь работало по новым, неизведанным законам, и со странным, пустым чувством там, где должна была быть победа.       Эксперимент был завершен. Ученый получил свои данные. Испытуемый — свою новую жизнь.       Дверь шипела в пазах ещё пару секунд после того, как Питер скрылся в коридоре.       — Что за... — голос Старка сорвался, оборвался. Он сидел в кресле, застывший, глядя на место, где только что стоял тот, кто разобрал и собрал его заново. Шок был густым, липким, как смола. Он не мог пошевелиться. Не хотел. — Джарвис.       Несколько секунд молчания. Пульсация света на голограммах замедлилась, перейдя в дежурный режим.       — Да, сэр?       Тони не ответил сразу. Он медленно поднял руку, разжал кулак. Ладонь была сухой, тёплой. Не горячей. Сила была в нём — огромная, плавная, готовая. Но не рвущаяся наружу. Контролируемая.       — Этот парень, — наконец выдавил он, и слова прозвучали хрипло, как будто он давно не говорил. — Пробей его по всем базам. Какие есть. От школьных оценок до квитанций за коммуналку, если найдешь. Всё.        Не зря же взламывал на Хеликэрриер.       — Выполняю, сэр, — голос Джарвиса был, как всегда, невозмутимым, но в нём, возможно, сквозила тень повышенного внимания. — Поиск по открытым источникам и защищенным базам данных Щ.И.Т.а запущен.       На одной из голограмм начали всплывать строчки, фотографии, отсканированные документы. Старк не смотрел на мелькающие изображения, а неотрывно пялился на дверь.       — И найди все упоминания о «Сороконожке», связанные с ним. Всё, что прошло через его руки. Отчёты, черновики, удалённые файлы. Всё, что он пытался скрыть.       — Базы «Горизонта» хорошо защищены, а его личные файлы, вероятно, изолированы.       — Взломай, — отрезал Старк. Голос его окреп, в нём появилась знакомая сталь. Шок отступал, уступая место чему-то другому — холодному, цепкому интересу. — Используй любые бэкдоры. Любые протоколы. Я хочу знать, кто он. Откуда. И зачем ему моя стабилизированная кровь для его «личных целей».       Он наконец поднялся с кресла. Его движения были всё ещё осторожными, будто он боялся спугнуть новое равновесие в себе. Но это были уже не движения пациента, а движения хозяина. Он подошёл к столу, где минуту назад стоял Питер, и провёл пальцем по столешнице. Металл был прохладным.       — И пока ищешь... — он замолчал, глядя на своё отражение в тёмном экране монитора. Глаза, всё ещё с еле заметными золотыми искорками, смотрели на него с холодной ясностью. — Подготовь протокол полного сканирования моего тела. Нам нужно понять, что он во мне построил. До последнего гена.       — Сэр, учитывая природу изменений, полное сканирование может занять...       — Сколько потребуется, — перебил Старк. Он отвернулся от стола и медленно прошёлся по опустевшей лаборатории. Его шаги отдавались глухим гулом. — У меня теперь, кажется, достаточно времени.       Тони чувствовал, что его где-то очень серьезно обманули. Прямо надули, облапошили, как последнего идиота.       Но где?